Пасти захватывали злато, сжимали, глотали, пока конь стремился к укрытию из массивных сталагмитов. Животное рвануло в ярчайшую тень на фоне вспышки. Треск. Красные проплавленные монеты ссыпались и трещали от мелких молний. Как посеянные устилали каменную землю. Рябили.
Вновь удар, звоном и треском. Массивные шаги.
Воин приударил коня и метнулся от хвоста, что разбил сталагмит вдребезги. Он разразился эхом, утягивая на пол волнами сталактиты.
Конь встал на дыбы и завопил. За секунду до того, как перед их лицами упала глыба. Они развернулись. В их сторону смотрел дракон. Трещал пастью, когда с клыков его сыпалось пламенем покрытое злато.
Треск. Цокот. Шелест чешуи, похожий на металл. Рычание и треск монет на звоне. Рыцарь махнул мечом и помчался вперёд. Треск.
Треск стекла.
Что-то мелькнуло. Рыцарь обернулся. Его держали за руку, за меч. Что-то, что выбило из седла. Кто-то бледнее самого чистого снега.
Конь встретился один с драконом и затормозил. Забил по воздуху четырьмя копытами, заржал на чудовищный оскал и загрязнённое тлением дыхание. Глаза дракона были размером с голову скакуна. Они терзали его душу.
Выл ветер. Трещало и билось яростно стекло. Скрипели кости, мышцы, чешуя, что некогда вились взаимно, близко и любовно — и всё, что было сказано теперь, кричало о них и неподобном.
Латы скрипнули. Воин поднялся. С трудом оглянулся.
Тело чудовища лежало недвижно. Неподалёку стояла очень белая фигура, тонкая, почти что хрупкая. Она поправляла белые бинты на руке, а ногой пнула рыцарю меч, да так, что он схватил рукой.
Она ворчала:
— Надеюсь, ты закончил.
— Кто ты такая, чтоб… — но слова рыцаря оборвали.
— Опять ты! — с шипением донёсся голос из центра. Низковатый, трещащий, певучий. — Мешаешь мне развлекаться с бородатыми мужиками, да топить вселенскую скуку!
— Ну вот, начался театр одного актёра, — заключила Мэтью.
— Зато какого! — Архонт вскинул руку, поправил ею диадему. Потом вернул конечность на подлокотник трона, в котором нашёл себе пристанище. Разлёгся, скинув хвост, спрятав крылья. Его фиолетовые глаза холодным взглядом скользили по прибывшим созданиям, медленно. Равнодушно и разочарованно.
— Сказать прямо? Недотраханного.
— Как ты смеешь говорить такое?! — воскликнул падальщик, встрепенувшись.
— Кончай уже, — не меняя тона, хмуро говорила Мэтью.
— Манеры твои, ответь на милость мне, где? — некоторая пауза. Архонт дёрнул ушами, уже понимая, что будет дальше. Он сразу перебил Айкисл: — Не смей говорить это! Сложение слов не для того появилось — оно для поэзии.
— А чего бы и да?
— Мерзость!
— Хм, — она улыбнулась. Эта улыбка на фарфоровом лице не подарила его носительнице даже морщинку. — Восклицать это мне тебе. Я же не знала, что ты так предпочитаешь мне… это.
Архонт глухо засмеялся, как закашлялся, захрипел. Он махнул хвостом и прищурился. Под твёрдыми белыми ресницами сияли хищные глаза. Но что было холоднее, то это серебряная диадема на его голове. Пять больших лучей, шесть малых между ними, словно древнее светило у древних цивилизаций. На ней проглядывался запутанный узор.
— Раз на раз, Мэтью, — он улыбался, и зияли в пасти клыки, — из них и попадётся кто-то поухоженнее, побогаче, но реже умнее, чаще упорнее, — его взгляд скользнул на собственные кисть и когти. — Ты пробовала жевать весь этот мех? Неудобно. Вот с излишками псигорги хорошо справляются, не зря приручил патрулировать моё пристанище. И приходит ко мне уже что-то более… интересное.
Он убрал улыбку, когда обратил внимание на громадную драконью тушу, так неправильно брошенную на холодном каменном полу. Тело слишком дорогое для неподобающего обращения.
— Признаю, предпочитать твоему обществу всё это довольно греховно, но позволь, что мне делать? Ближайшие планеты ныне не пусты и под оковами твоей защищающей неведеньем Организацией, а пустые — без воды. Чему мне подарить очередной разряд, чем скуку мне прижечь? О, нет, расти, цвети, плющам подобно древняя скука, перекрывай свет звёзд искусством созданные прутья. Ты же — недосягаема, ты — занята. Эгоистка рогатая, в мать вся пошла.
— Ох, нашлась потерянная грустная моська. Рожки вторые мне ставишь и ворчишь, — Мэтью свела брови. — У-у… Жалко.