Крылья всегда были крупнее его самого, а сейчас тело терялось в полностью раскрытых конечностях. И он их сложил для того, чтобы стремительно спрыгнуть к столь далёкой земле.
Крылья медленно раскрывались, подхватывая воздух. Хвост и мизинцы манёвренного крыла направляли тело, наклоняли, плавно уводили в мягкое планирование вокруг каменной раздробленной скалы, избитой дорожками и пробоинами. Архонт видел двух, идущих в мирном темпе, анализирующих ситуацию. Он пролетел над ними под углом. Ругательства.
Ноги с непривычки ныли на тяжёлые потоки, ныли пальцы, хвост. Им приходилась в ношу не самая пневматизированная туша. Но Архонт не был тяжёлым, каким ожидается для его размеров. Он был изящным. Изящным чудовищем. Монстром с крепкими и всё ещё пластичными мышцами; с длинными ногами и хвостом; с вытянутым телом и удлинённой шеей. И руки, подобные когтистым готовым к удару лапам птиц, бережно хватали воздух, будучи опущенными вниз в полёте, а не прижатые к телу. Может, это походило и на насекомых, не всегда держащих лапы близко к телу. В целом, обтекаемости ему хватало.
Приземление же потребовало своих нюансов. Торможение не только ногами, но и руками, трущимися по песку, скачки вперёд и складывающиеся крылья пястью опирались о землю.
Архонт поднялся, отряхнулся, быстро похлопал ладонью о ладонь и медленно крыльями о воздух. Краем глаза он видел, что Мэтью и Павлин были поблизости.
Они не остановились. Вернее, не остановилась Мэтью, точно зная дорогу. Редкие леса, каменные вытянутые к звёздам скалы, всеми ветрами истёртый до крошек-пылинок песок — вполне живая планета, в которой, по коротким объяснениям Айкисл, было несколько камер. Трио же идти не далеко, к одной из систем пещер, где содержались чудовища от обычного мира: с ключом или несколькими. Они были достаточно сильны для глобальных преступлений, а убить их не могут или просто не хотят. И вернее для Организации последнее.
Это то, что Павлин помнила, знала, но где ещё не была и с подробностями её перья всё сильнее пушились, сливались с цветом камня, по которому они шли. С каждым шагом, с каждым моментом на этой планете она оглядывалась по сторонам, щурилась и старалась реже пропускать через лёгкие воздух.
Архонт молчал.
Настойчивое тепло уходило. Шествующих накрыла хладная тень. Впереди череда скал, по центру запертых титаническими по размерам воротами из металлов.
Здесь нет охраны. Лишь время от времени прилетают, пополняя клетки и забывая, откладывая дышащих живых в долгий ящик до поры. От того связи с ближайшей станцией почти нет, одна отладка, но всё открывается с одной карточки. С долгим лязгом.
Сыро.
— Миленько, — заключил Архонт, когда они провожали естественный свет за их спинами. Двери, закрываясь, скрипели. Троицу встречало искусственное тусклое освещение ламп и более естественное грибов, мхов и камней. — Как жаль, что мне нечего сказать более о месте этом. Нутро его пустое, да само оно ничего не значит в мирах. Ничего хорошего.
— Не хочу тут находиться, — отозвалась Павлин. Она посмотрела на Архонта, чтобы заметить на его лице усмешку. Затишье повисло над ней душащей тяжестью, придавливая к земле. И эта улыбка.
Он ответил:
— Помнишь время, где мы остались без надежды? Светили нам, в судьбе отчаяния души. Не говорить же нам теперь, не ждать, о том, чего сейчас не поминать на свете этом.
— Опять, — проворчала Мэтью. — Ты хоть понимаешь, что звучит оно хреново?
— Нет-нет! — встряла Павлин, в словах отдёргивая Айкисл. — Это хорошее плетение, на тристортонге звучит замечательно.
— Пф, — хохнула Мэтью в ответ, — на тристортонге оно звучит как плач бензопилы.
Павлин хлопнула крылом:
— Не смей о нас, держи себя в руках!
Они резко остановились. Грубый забинтованный палец Мэтью уткнулся в грудину Павлин. Взгляд её голубоватых глаз сверлили крылатую. Она заговорила очень тихо, но её речь отзывалась эхом в ушах: