Архонт закатил глаза, пробурчал и подкинул Айкисл в руки Мэтью. Она окинула себя взглядом, чуть поправляя руки, в которых удерживала себя. Мэтью покосилась на Павлин, которая собиралась с мыслями, но в последний момент отвернулась, тяжело выдыхая.
— Видите вот эту вот дорогу, откуда на вас налетели? — спросила Мэтью.
— Да! — сразу отозвалась Павлин. — Там явно опаснее! Потому туда мы точно…
— …идём, — Мэтью, обойдя дёргающуюся тушу, сделала шаг вперёд.
У неё больше ничего не спрашивали.
Были ли их встречи с кем-то ещё? Их обходили стороной за запахи смерти и вой. Их тени ползли по неровным стенам, искажались слабеющим освещением. Шаги, шуршащие и цокающие по камням, ударили по истерзанному металлу. Они оставляли на своём пути обрывки бинтов, следы когтей и капли крови, поднимающие в воздух запахи металла и горения.
Здесь виднелись куски хитина и без их влияния. Их изломали частично, но по важным местам, разрывая тела и ноги. Но насекомых, по телам которых они шли, опустошило время.
Сбоил свет. Разбиты двери, чей покой и уединение они нарушали. Их встречало тяжёлое дыхание и шаги, отзывающиеся звоном. Их перебивала сырость, которая концентрировалась на стенах холодной дымкой и капала на землистый пол, и на металл, звонко раскрываясь эхом.
Золотистые глаза едва сияли, принимая свет от редких ламп. Звучание оков менялось, их трясло, как и того, кого в них оковали: очередного монстра, жаждущего накинуться. Его остановили цепи, сдирающие горло. Обломки чешуек и кожи упали. Лапы с хрустом продавливали пустые тела насекомых.
Мэтью направилась дальше, кивнув и Павлин. Они шли по краю арены, в том радиусе, в котором до них не дотянутся, но на них и не смотрели. Они шли туда, где ждал ещё один коридор очередной клетки. Лишь напоследок, перед тем, как пропасть в тенях, она кинула многозначительный взгляд на Архонта, точно зная и подтверждая, что он остался. И он это видел. Она его оставляла.
Погасшие золотые глаза. Как много было в них… злости. Они этим горели, как и то тело, сопротивляющееся цепям не первый век. Грубые тонкие, крепкие руки тянулись к падальщику, с хрустом сжимая фаланги, обрамлённые когтями. Шуршание. Так близко…
— Так жаль, — медленно пропел Архонт, отодвигая от своего лица кривые массивные конечности того, кто крупнее его, — мне действительно надо было что-то взять с собою для такой встречи. Тут не ударить электричеством, а вот мечом… а, нет, лучше столовым прибором с тех мест, где я пробовал дорогое сладкое вино. Серебряная ложка или золотая вилка? Или… камень? Из тех мест, где напиток готовили из вишни.
С рыком золотая рука схватилась за серое запястье и потянула к центру. Когти не держались, не помогали, лишь драли землю, по которой падальщика тащили. О ноги бились пустые оболочки. Падальщик хлопал крыльями, но их мембраны разорвали другой рукой, забитой острой дорогой чешуёй. Кожа звенела как бумага, суставы выбивались как орехи. Серое тело чувствовало острые края камня и металла на грязной земле. Через мех пробивались песчинки, терзающие в движении кожу. Цеплялись лапки, шипы, хрустели от давления, мешали шерсти, небрежно вырывая серые клоки при движении.
Архонта рывком прибили к земле, но не ударили спиной оземь. Пригвоздили. Он не ответил. Изогнул брови, как в жалости к тому, кто завис над ним.
Он отодвигал от себя озлобленное золотое тело крыльями, которые ломали. Впивался руками в туловище и шею, стараясь выцарапать, но это пресекали чужие лапы. Длинные ноги драли когтями живот, но полуголем остановился лишь когда вытянутая стопа пустила когти к горлу.
— Ну и обиды… — медленно проговорил падальщик. В ответ глухой рык. На вытянутой морде, подобной местами лицу, были спереди зашиты плотью губы. Только края позволяли рычать и плеваться.
Отблески света давали картину над ним. Злобная тряска заставляла чешую сталкиваться и шуршать. Голова почти сливалась с шеей и плечами из-за этой злости, а ещё из-за парада больших чешуек, которые обрамляли её, были безобразной короной. Тело, которое могло быть ещё тоньше, от и до изуродовано беспорядочной чешуёй и кожными наростами, похожими на обломки камня, насильно вживлённого. На всём фоне хвост был едва подвижным обрубком, избивающим с хрустом землю и покоящиеся опустошённые панцири.