Смена экипировки. Рабочий стол. Ящик, в котором кипел азот.
Учёная вздыхает, смотря в глубь белой мягкой бездны, в которой таились следы прошлого. Облачённые в перчатки руки потянулись к прозрачному янтарю, обнятому темнотой савана своего.
Звук позади, что скрип. Взгляд в сторону. Непроизвольный вскрик. Треск.
Кусок льда рухнул на пол, осколками окружая учёную. Одна из глыб скользнула по полу до тёмных когтей. Существо опиралось передними широкими конечностями об пол и, склоняя голову в сторону одну, смотрело большим серым глазом на Ёт. Это рыба, чья пасть не скроет губами острых тонких клыков. Гребни и плавники на конечностях, на голове, спине, которые двигались, словно дыханием вынуждены. Только половина тела, призрачного. Другая половина была в полу. Холодная плитка была водой, поверхностью, которая держала реальность и настоящую воду, замёрзшую.
Ёт не двигалась. Она не могла осознать, что именно видит. Она видела черты того, что не существовало. Странные грани в блеске. Но точно настоящие глаза, смотрящие в душу и терзающие. Голодные. Ожидающие.
Она была мягкой рыбкой перед муреной из камня высеченной.
Не двигалась. С трудом взгляд отвела. И взгляд Ёт рухнул на то, что она хотела исследовать. Разбился. Хитин как хрупкая скорлупа яйца — следом за льдом разломился в то мгновение. И внутри ничего. Отсеки для органов, которых нет.
Только странное мельтешение маленьких мошек… они ручейком, колонией тонкой уходили прочь, стекались по стыкам плиток, в грани углов. Они нашли выход в приборах, и время на экранах их начинало идти быстрее. Большие часы в помещении особенно почувствовали их.
Взгляд вновь на призрачную мурену. Не движется. Коготь её так и держится над кусочком льда.
Техника медленно гасла, пища, выдавая полдень своим последним часом. Мигал с треском бьющимся свет. Лампа пропала, ещё одна лампа. Остался аварийный, но углов помещений белого более не видно, шкафы со стенами сливались. О дверях напоминали только вывески выхода и контроль герметичности, сияющий то зелёным, то красным. Нарушен.
Мигают. Остался только тусклый аварийный.
Скрип двери. Учёная боялась посмотреть туда. Страх сковывал.
Там был кто-то или что-то, и это что-то заставило полупрозрачное создание вздыбить плавник и ткнуться мордой в пол, дабы погрузиться и пропасть, напоследок взмахнув хвостом широким, плоским.
Переводя дыхание, Ёт обратила внимание на серую фигуру, замершую в дверях. Низкая. С каким-то блестящим балахоном на теле. Фигура казалась тонкой и словно с несколькими руками. Черты её острые. А когда раздался из-под острых сияющих зубов голос от той фигуры, то Ёт очнулась и впервые за долгое время сдвинулась, ведь речь создания похожа была на звонкое журчание ручья:
— Пойдём, а то вернутся. Вернётся и эта! Пойдём.
Учёная мешкала, но не знала, кому верить; верить ли себе и глазам своим. Хотелось бежать прочь, а потому Ёт захватила из шкафчика сумку и поспешила за зовущей.
Всё словно сошло с ума. Ничто не на своём месте, искажалось, разъедалось, плыло. Коридоры в сумраке, двери открыты. Уже нет смысла в сковывающей экипировке, потому перчатки и очки последовательно падали на пол.
— Надо предупредить других… — хотела начать учёная, но её перебили.
Вердикт один:
— Поздно. Лататели их догнали. Надо было сразу уходить, им тут интересно.
Крики. Ёт обернулась в их сторону, чтобы столкнуться со светом в конце коридора, в которым тени безобразные слабые терзали тень точную, поглощая в себя кусочки. Холод пробежался по позвоночнику. Дрогнув, Ётег поспешила за тонкой фигурой, пусть и опасаясь её, но чувствуя какую-то защиту. Иногда серые голодные глаза смотрели на учёную, выглядывая из-под пола или открываясь на стенах, но не рисковали выходить навстречу; но даже этого хватало, чтобы вогнать в тремор. Или видеть грани пастей, когда резцы или клыки открывались в сторону идущих.
— Они всегда приходят, — говорит фигура, шипами украшенная. — Каждый раз так. Я и раньше их видела. Потом они уйдут отсюда.
— Куда уйдут?
— Дальше пойдут. Им тут интересно. Потом станет безразлично.
Тени помещений позади. Касался тел двух свет слабый с неба серого. Голова трещала от давления и кружилось всё перед глазами; воющий ветер добавлял свиста в ушах и готов был делиться пылью, нагло лезущей в нос и глаза, вынуждая часто моргать и чихать.
Только спасшая её не реагировала на происходящее. Когда исследовательница рассмотрела фигуру рядом, то многое встало на свои места. Но что длинная шея и серая чешуя, что белая грива, от ветра шелестящая — все они не давали ответов. Хвост длинный, да две пары рук; две пары глаз светло-серых, тонкими чёрными зрачками изучающие небо, и было что: чёрные разводы тянулись к светилу золотому, чередовались со светло-голубым и глубоким синим небом. Волнами, облаками от закатов и рассветов алыми, перистыми.