Отвечать ей не стали. Чешуйки пасть скрывавшие поднялись, обнажая свечение зубов, звёзды срезающих. Сияние золотое, раскалённое, которое не подарит акцентов пространству рядом. Лишь очень близко можно было почувствовать это свечение, тонущее в самом же существе, исходящее едва ли. Этот оскал, это шипение — ревнивое предупреждение, обида. Всепоглощающая пасть, но так близко, что чувствовалось невероятное тепло, которое началом своим — точно жар невыносимый, губящий любой металл, любое ядрышко звезды.
И всё же ей пришлось пропустить бледное и хрупкое создание вперёд. Отступить, лапами длинными касаясь земли, касаясь стен и закрученного потолка.
Мэтью знала, зачем шла, за кем. И эти камни вокруг только напоминали сильнее о дне, когда звучало глупое решение. Всё отличалось слабо. Может лишь тем, как повлияло времени течение, в этом отрезке показавшее большую потрёпанность, не только физическую у вещей. А, может, всё отличается только более уродливой свитой.
Она помнит то, что никому не досталось в полной мере — её восприятие происходящего. Все тогда были по-своему вольны и чужи, когда для неё каждое из действующих лиц глупой и разрушительной трагикомедии было очень знакомо и в своём смысле близко, а с этим — устойчиво чуждо.
Глупо. Будь все они хоть сколько-то умнее — не быть тогда беде.
Тогда время в её глазах текло иначе, водопадом. Можно было протянуть руку и чувствовать, как потоки, падающие откуда-то с небес, готовы сломать пальцы; как дрожало и менялось отражение возможного того, что будет, что было.
Это сейчас поменялись правила. Но осталась память, пока ещё цельная и неизменная. О вольных потоках воды напоминали ленты бинтов, выбившиеся из руки её. Напоминала прядь волос, белых. Эта прядь тонкая, как ручей.
Когда-то был этот волос иным. С рождения белизна шевелюры была чертой, которую унаследовала не она. Да и не ей приходилось следить за вольными волосами, чтобы в пространстве они не цеплялись за рога, а потому не приходилось самые непослушные из прядей сковывать в косички.
Они такими и остались. Непослушные. Грубо сплетённые, но не кольчугой, а как одинокие цепи среди белой львиной гривы. Свободной, от головы текущей по спине, и там ещё растущей. И были всё равно пряди, которые зацепились за рога пурпурные, ибо они остротой небрежны, как терний. И они прорастали и изгибались, чтобы вернуться ближе к пасти носителя и прикрыть его сонные глаза, но движения звериных ушей и чешуек на скулах давно выдало, что он почувствовал присутствие чужое, а на это у него теперь два глаза миров разных.
Это тело было ленивым. Шерсть и кожа чередовались с чешуёй, но утопало каждой чертой среди грубых камней других его любовниц. И, следуя своему расписанию, сытый зверь спал. По крайней мере, до этого часа. Теперь один из трёх глаз, кой света фиолета, острым зрачком взирал на неё. На мгновение; затем вниманием ушёл куда-то глубоко во тьму.
С этим просыпались глаза серые, которые и не спали, но показывали несуществующую дрёму, дабы уподобиться чему-то более простому, смертному, естественно живому. Открывались их пасти, игриво кусающее древнее тело; разрывали пламенные зубы ту кожу, которая напоминала цветом пустоту мира вокруг них. Стекала кровь и шипела на их мордах, запекалась; бурлили раны, пенились, шкварчали, покуда прижигались, хоть и стремились восстановить себя — а то конфликт. Нет звука, только безобразный вид.
Мэтью говорила на языке древнем, ругалась, но требования её темнейшее создание оборвало, подняв тяжёлую когтистую руку — он не хотел того.
— Ну нет, — тогда ответила она языком проще, для ушей его привычным, но очень давним тоже; и каждый из древних языков был опорочен её речью, где проскакивал смысл: — гони отсюда их!
— Не хочу, — простой ответ через клыки раздался.
Для этих языков дышать не нужно им. Для этих языков не нужен воздух. Но всё же через пасти монстры говорили им, на уровне ином.
Он знал, что она потребует смотреть в глаза. Столь нелюбимо. И всё же два других света взглянули на неё. Он не любил смотреть, но этот взгляд был хуже, он терзал. Тогда владелец трёх очей лениво отвернулся.
Немного погодя из змеиного клубка чудовища ушли, но только две. Одна из тех дракониц неизменно не покидала никогда того, кто в мир привёл её рукой своей. Она лежала позади него, как трон удобный, на котором взгромоздился он, приняв тот факт, что чешуя её пробила его кожу, его тело. И крыло этой виверны сокрыло часть того, что лучше скрыть одеждой; обняв, да когтём зацепившись за его плечо.