Падальщик протягивал руку навстречу потокам, ощущая, как вода наполняет широкую ладонь, переполняется, а затем звонко стремится на асфальт. Иные же капли обнимают запястье и уходят к телу. От них можно опустить руку ниже. Он того не делает.
Холодно. Хорошо.
Воздух чище. Мягче. Это улавливает язык, который лишь кончиком своим из-за прорезанных губ выползает. Прекрасная погода, но нелётная для многих, ведь небесная тяжесть разными способами прибивает к земле, будь то давление или капли воды.
Да только эта погода не справляется, и прокуренный воздух приходит, кислым истлевшим табаком ложась на язык. Ещё терпимо.
Поскрипывания маленьких механизмов, затем ругательства неподалёку. Можно было не обращать внимания, однако та смертная душа подошла, окликнула:
— Огоньку не найдётся?
Падальщик давно слышал эту компанию, ютившуюся под козырьком дверей бара. И вот, из всех только у одного смелого в зубах застряла нетронутая сигарета. Падальщик то видел в отражениях капель, да чувствовал своим взглядом ещё до того, как обернулся и обронил его. Смелый в той компании малость дёрнулся, а две души другие засмеялись; да только напряжены были, видно по костяшкам пальцев, сильнее сжимающих успокаивающую отраву.
Падальщик медленно опустил руку, отпуская воду; осмотрел каждое создание и изрёк:
— Не курю.
Спросить им было больше не у кого, но Архонта это не волновало. Не волновало, ведь искру выбить когтями ничего не стоило. Он безразличный силуэт. И они разошлись перед ним, когда он прошёл вперёд, к дверям. Там, где тепло, но запахи смешались во что-то единое и неприятное. Открыл, чтобы звон колокольчиков перебивал скрип двери, затмевая капли на улице, не пуская в помещение звуки их падения.
Столики забивались, затем пустели; повторить. Он сидел за стойкой бара, медленно пробовал напитки, иссушая стаканы и бокалы; повторить. Пустые — прозрачные как хрусталь в гранях своих. Он их рассматривал. Всё его поведение отталкивало, что два высоких стула рядом никем не занимались. С обеих сторон. Тут собирались компаниями, говорили, голосили; он был один — высокой тихой тенью, отталкивающей всех от себя на расстоянии нескольких метров аурой неизвестного.
Бармену всё равно, он не против повторить заказ, но удивляло, что гость просил каждый раз новое и разного градуса, не боясь за последствия. От его тела постепенно сильнее исходит запах этанола, но моторика не изменилась: ощущалась какая-то неловкость движения, но оно оставалось плавным, особенно когда гость брался когтями за стеклянные края тары и покачивал, наблюдая, как напиток омывает стенки и оставляет след.
— Сложноваты повадки для такого места, — наконец заговорил он с гостем не только о заказе.
— Стало быть, мешаю? — поднял на говорящего взгляд Архонт. И усмехнулся, замечая, что глаза того на мгновение засияли светом зелёным. — Гляжу, кто-то нашёл место под стать для умений представлений.
— Всякое бывает, — бармен улыбнулся, заметив сияние фиолета, но всё же мышцы напряглись; слишком много слухов было о тех, кто смотрит на реальность этим миром. Ответ же дал о другом: — Не местный ты, путник. Не дурак я, отказываться от оплаты не буду, не прогоню. Любопытно, почему среди… нас. Гости разные бывают тут.
— Общество другое там, да лживое до мозга костей, — Архонт покачивал бокал с вином красным, насыщенным чернотой. — Слишком много интриг и манипуляций, от которых становится скучно, как от обыденности, да уловки низкие. Если уж выбирать себе подходящее место, то лучше ещё выше, да не на долго задержаться предстоит мне в мире этом, а потому бессмысленно начинать представление.
— Кто тут у нас! — спокойно восклицал собеседник, присвистнув — отреагировал, внимания лишнего не привлекая. — Но нового мне предложить скоро будет нечего: почти всё перепробовал.
— Тогда я завершу свою пробу и попрошу то, что ближе отозвалось из всего.
На том они и сошлись. Дальнейшее общение было лишь про уточнение напитков, иногда истории их, но ничего не менялось — топил падальщик свою меланхолию в вине, да наблюдал за подачей иных гостям другим.
Манипуляции руками и бокалами была красива и ловка. Владелец ключа мира обмана всё же не касался того, что может, всё делал сам: напиток поджигал, чтобы сиял и искрами бокалы над столом лизал, и после тёплый алкоголь так подавал; осторожно разливал, смешав пред этим в одном стакане разные по цвету, густоте напитки и сиропы; даже лёд расколоть красиво может, обращая безобразный куб в кристальное сердце.