Конечно, кто-то придёт напиться до состояния непонимания всего, кому-то на представление плевать. Кому-то — интересно. Так бармен ловкими руками чаще удивлял пришедших за его умением дам, что улыбались игриво да шептались. И тот рад. Он смертен был, что видно по желаниям, а мир тот нужен был, скорее, от ошибок.
Так эволюция работает всегда, отборы проходя среди начала жизни и болезней, среди врага, среди своих сородичей, да в выборе пары, чтобы оставить след того, что удалось. А коль об этом…
«Ключи передаются по наследству», — вмешался в его голову Архонт, из-за чего тот чуть не обронил бутыль. С дамами бармен всё также улыбался, но косо глянул в сторону того, кто мысленно под черепом прошёлся когтём. Бледный. Неприятно всё, конечно.
То было последней фразой падальщика. Он положил на стол монет достаточно в оплату, допил бокал сладкого чёрного вина, последний на сегодня, и пошёл на выход, обдумывая путь.
Путь, да шаг дальнейший, лежащий через высокие, скребущее свинцовое небо здания. Между ними, в переулках, которые чище становились от погоды, смывающей всякую грязь ниже по улице, дальше. Листовки мимо проплывали, как кораблики, обгоняя шаг высокого создания, но от тяжёлых капель всё сильнее утопая и цепляясь о дно, об асфальт, кубарем потоками уносимые. Тонущие в тенях. Один фонарь из нескольких мигал, а с шумом грома где-то далеко совсем погас. Под ним Архонт и замер, рассматривая несколько минут остатки света от тепла.
Он дёрнул ухом. Шумы. Говоры. Выкрик. Повернулся.
Улочка дальше. Стучали ставни окон, которые закрывались, да шторы затмевали помещения. Свет гасили в комнатах, домах. Там, дальше, между ними, под потоком света фонаря разборки были. Ругань между тремя.
— Отдай уже! — ругался тот, кто отнимал у незнакомки сумку. Другой стоял поодаль, облокотившись о фонарный столб. Поддакивал, ворчал.
Вот, вещь не выдержала. С треском ремешок от сумки оторвался и девушка упала. На ногах ссадины, на руке, которая приняла весь удар. От ливня непонятно, были ль на лице какие-то эмоции сильнее страха и досады. Подняться не могла. Смотрела: один сумку в сторону откинул, второй ближе подошёл. Гогоча сокращали расстояние.
Кричать бессмысленно и страшно. Страшнее только кто-то третий. Выше. Гораздо. Ещё немного будет ближе — откинет тень на всех троих. Она совсем дар речи потеряла и затихла, смотря уже не столько на двоих, сколько на третьего. Под капюшоном там глаза сияли. Зрачки животного.
— Куда ты… — он не договорил. Чуть двинулся — всё, что он смог.
Огромная серая рука тотчас легла на голову. Не успел крикнуть — рука в кулак сложилась, ломая череп. Со скрипом. Треском. Кричать нечем. Кровь в стороны мгновенно всплеском, а дальше тихим водопадом утекала и журчала, смешавшись с дождём небесным. И вместо кораблей несла она осколки черепа и куски мозга, что серое желе. Один глаз покатился, другой — об коготь лопнул.
Рука сжалась повторно, сильнее. Громким эхом хруст. Упало обезглавленное тело. Рядом кусочки челюстей с зубами. Катились по брусчатке звонко.
Второй едва опомнился от зрелища. Метнулся вот-вот прочь, о хвост споткнулся. Упал, выплюнув воздух. Длинный, быстрый хвост; обвил он ноги, чтоб по земле до стенок дома протащить. Мгновением другим с размаху тело о фонарь сломалось. Звон и хруст прошёлся средь домов, следом — истошный крик. Обмяк, упал. Сжимался только верхом.
Дождь лил. Терялся в шевелюре монстра, покуда капюшон с него слетел. Безмолвие. Хрип, стоны.
Падальщик взгляд на третью обратил. Та почти не дышит. Дрожит. Страх или холод, а может оба сразу.
— Мне без разницы, кого и каким образом убить, — Архонт улыбнулся и притянул к себе крыло, чтобы его пальцем замереть у чуть приоткрытых губ, порезанных как будто. За ними острия клыков. Как приказал молчать.
Третья на мгновение взгляд перевела на сумку, колеблясь, но отползла. Сначала медленно, затем, поднявшись, поспешила прочь, не смея отвернуться от внимания монстра, от улыбки. Не сразу. Чтобы бежать.
Дождь заглушит хрипы лежащего у его ног. Облизнув испачканную руку, Архонт накинул капюшон. Сладко. Два тела… одно за шею взять, другое — пронзить глаза когтями и вцепиться за глазницы, на вопли хриплые внимания не обращая. Так оба по земле тащить, след крови оставляя. Его умоет дождь.
Улочки, небольшие совсем, только для шага. Брусчатка выложена была давно, а потому где-то узор нарушен, и застревали во впадинах когти, оставляя след тонкий и глубокий. Раз за разом, но так потревожен кто-то будет, и из квадратной лужи выползет длинное насекомое, чтоб коготь падальщика не обернулся гильотиной. Это чёрное и тонкое пятно на сотнях лапок поспешит прочь, в угол между землёй и стенами домов, став дополнением для трещины меж ними.