Только разбившееся о воду тело нарушало симметрию волн. Качалось и всё сбивало. Безобразное пятно.
— Этот мир так прогнил, — неспешно, чуть напевая, проговаривал Архонт. Он со скрипом отринул от перил моста и вернулся к прежнему пути. — Ни морали, ни чести, ни верных красоте своей слов. Желчь-желчь и противный говор вместо речи, что должен быть ругательством… Ах, всё у этих наоборот.
Мимо участились проходить чужие живые тушки. Мост удалялся от его когтистых шагов; его встречал противный в запахах квартал. Едкость сжигала язык, от того уже редко показываемый из-за губ. Першило в горле густотой дымки сигар со вкусом рыбы. Отвлекали от терзания шумы и речи. Улюлюкающие голоса зазывали к себе сокрытого за разодранным плащом падальщика. Они не знали, кто он. За сладостью улыбок и речи, бьющей по ушам, виднелись лишённые души глаза. Им давно всё равно.
Он шёл к другому зданию. Самое главное тут, в неоне, в красном цвете страсти. Для него же это цвет вина, цвет крови и желания сделать глоток через впившиеся в плоть клыки. Архонт склонил голову, раз за разом в голове прокручивая название перед ним, читаемое им же. Воротило от одной мысли, что придётся ещё час шататься по здешним улочкам, оттягивая неизбежное.
Тихо, шипя, он ворчал одно слово:
— Мясосборник…
На входе грузные охранники, низко скрипя, сразу предъявили все правила. Падальщик даже не слушал расценки. Лишь свыкаясь с требованиями Мэтью, он вытащил мелкий платиновый прямоугольник с безликим счётом. Провёл по терминалу. В ответ загорелось зелёным.
Запахи жгли язык. Неон в полутьме кошмарил глаза; их прикрывали крупными ресницами. Круглые столы и полукруглые мягкие диваны к ним, стенды, бар, клетки, сцена. Музыка. Гогот, лелеющий фырчание и чириканье, вой и свист. Вот, его кто-то уже тянула за руку, что пришлось придержать капюшон, как бы он не раскрыл разбитые, подобные стеклянным обрубкам, рога.
— Нечастый гость? — как радостно роптал голос той, чьи мягкие руки тянули за собой и оставляли след светлого тона её кожи на его серой. На её руках сверкали в чуждых цветах платиновые браслеты, пока ноги цокали тяжёлой обувью, верёвками тёмными связанной с ней.
— От слова совсем, — Архонт проворчал в ответ, и голос его теперь вовсе не певучий.
Она нашла им место, с которого видно пока ещё пустующую сцену, слабо подсвеченную прожекторами. Кулисы красными тяжёлыми полотнами ложились на блестящий пол, изгибались в складках, словно медленно текли по нему. Но создание рядом загораживало вид: она всё вилась и ласкалась; искала угол, с которого ей подойти к нему.
— А запах такой… редкий.
— Если у вас редки похороны — тогда разумеется, — Архонт склонил голову. Он хмурился, он сверлил взглядом, но ничего не работало, ничего не откликалось, терялось.
Она села рядом, прижавшись к его плечу.
— Что же такой скромник забыл тут? — ластилась; в ответ рокот:
— Кое-кого…
— Ну не любовь же! Если только не особую… Не повезло с парой? — мёдом увитые слова шли из её липкостью цветной украшенных губ.
— Не повезло ли мне с парой? Ох… Ты права, но в совершенно ином: ты даже не представишь, как я ею окольцован.
— И после этого она тебя не ценит? Часто, часто слышу о таких мучительницах.
Архонт повернулся к ней. Она всё же дрогнула, когда в нос попали запахи его клыков. Но страха нет, как в привычке, только древний рефлекс защиты, что притупился, став из двух видом третьим: ступором. Глаза же её округлились, когда по её браслетам он провёл платиновой фигуркой. Писк техники. Она отстранилась.
— Обычно… всё после.
— Обычно. Но сделай милость, и ответь мне иль себе: я ль обычен?
Архонт резко схватил её за руку, притянул к себе и повернул конечность ладонью вверх. Лицо так близко, как и хищные зрачки, заглядывающие куда-то за глаза, словно через пустые глазницы глубоко в черепную коробку. Когти оставляли блеклые царапинки, пока ладонь скрывала ладонь. До тех пор, пока он не закрыл её руку в кулак. Лишь тогда отпустил, напоследок глухо проворчав: «Раздай подружкам».
Она затихла, опустив плечи, но словно впервые дышала. В руках блеснули самоцветы. Она сразу же их запрятала в едва ли нормальных кусках одежды. Она поспешила уйти, стараясь не цокать лишний раз, да воровато оборачивалась на чужаков иных.
Теперь тихо. По крайней мере, на расстоянии руки от него. Архонт поправлял крылья, дабы не сломать их пальцев, стараясь не показывать их никому. Пытался не «следить», но пыль с него опадала. Прижимал к ногам хвост. Когти ныли в желании царапать, он сжимал и разжимал пальцы.
Потухающий свет повёл за собою особое восхищение. Это опять перевело внимание падальщика. Как и всех, его взгляд увели на сцену. Полумрак, в котором выделялись толстые алые ленты ещё более тёмной тенью. И изящная, поглощающая собою свет, фигура, скользящая меж ними, как теряющаяся. Длинные руки поднимались вверх, касались ладонями тканей, тянули в мышцах за собою более крупную грудь и изящную талию. Изгибаясь, прогибаясь луком; с длинными ногами, длинными руками, линиями их взмывая к потолку иль спадая в пол.