Звон колокольчиков от ветров движений; то — знамения, что она идёт. Плывут в пространстве нити золотые, лианы, которых касаются чёрные лапки чёрной ленты, ожившей на этом полотне.
Архонт стоял на месте и ждал. Наблюдал. Своими усилиями он искал местность, в которой двери были, чтобы в нужный срок к нему явились, обмена ради — этим обернулся данный остров, ныне терпящий когти падальщика. Терпящий его повадки, запахи и след из земли по сторону иную и воды, с плаща стекающей. Краснотой редкой пачкающей.
Здесь на кусочках тверди что-то существует, паря в пространстве словно по воде. Острова кораблями были, и вместо парусов несли на своих спинах разные творения Швеи иль аколитов, с разрешения её, со взмаха руки.
Не камень под его ногами был — земля простая, но цветная, похожая чем-то на слишком перезрелый сыр, хоть пахнет всё же приятно. На языке осадок слегка сладкий, влажный, свежий. Нет, не земля была то, то запахи пространства так легли. То, что хотелось бы вкусить.
Пиками росли кристаллы алые, через которые нитями шли плетения неведомого материала в косы; нет в Третьемире ещё такой красоты, в которой замер колокольный звон. Оно краше камня, который позади, как углубление. Там и стояли стражи, закрывая ныне двери вникуда.
Не видно края и конца, да горизонта. С небес ли то спадали лозы золотые? Или стремились со дна на небо, вниз? Их ленты чернота сдвигала.
Черты тёмные всё ближе. Рук много её, этой ожившей ленты. Сначала пусть казалась Госпожа змеёй, да сколопендрой больше проявилась. Рука была на каждом сегменте её тела, крупного и длинного, хитином тёмным и блестящим. Скорее цвета древа многолетнего. Светлее было нежное нутро.
Смотрел он на неё. Чёрные руки лиану пальцами четырьмя держали крепко. Голова, что коронована была их чернотой, чуть опускалась, дабы напротив падальщика быть. Большие мандибулы пред его лицом, готовые крыло перекусить. На шее, позади, словно брюшки паука тряслись, готовые к чему-то.
И глаза. Три, смотрящих вперёд. Света золота они у Госпожи. Зрачки круглы, немного светлые были, но не мешала им сие черта в душу заглядывать и ворошить.
— Швея, — Архонт прикрыл глаза и чуть склонился перед ней, сложив за спину руку. Затем воспрянул, чтоб эту руку показать. В ней из золота творения её лежали: маска да когти-кастеты.
Рука из-под шеи её протянулась ближе к костям, драгоценностью созданных. Пальцами погладила черты той маски, прижатых к ней фаланг перчаток. И, убедившись, забрала.
— Всё честно было, — промолвила она. Трескучий голос тот её, шипящий, низкий. — Честь всё же для тебя да что-то значит.
— Обижаешь, Госпожа. Не из черни я поднялся до нынешнего состояния своего.
— Дурное поведение бросает тень на малейшую о том догадку, в чём вина будет твоя, — и кривила жвалами она за запахи спиртного. Трещала, скрипела.
— Всегда желал я проще быть, — руками и крылами разводил Архонт. — Чтобы песнь моя лилась, а лицо ничего не значило.
— И стал насмешкою среди Господ, шутом.
Он посмеялся. Даже тёмную слезу утёр с края глаз, пока та ресницы бледные не очернила. И звуки его утробные не покидали остров, на котором он был, напрягая лишь двух стражей врат, заставив их крепче за копья взяться.
— Так быть, так и быть, — в покой возвращаясь отвечал Архонт, — допустим, ты права на этот счёт, но предлагаю я вернуться к теме ранней. Что ты говорила — то оказалось правдой. Размытой сильно… дело рук Мэтью?
— Она хотела это передать. Услугу же она неплохо оплатила.
— Так быть не Кости…
— Они — цена на будущее, в котором ты придёшь, и мне, к несчастью, придётся в нём помочь. В чём именно — пока не знаю я.
Падальщик сложил крылья, пальцами их за плечи ухватившись. Руки на большой птичьей груди сложил, одну свободнее оставив, чтоб подбородок потереть, подумать, взгляд в землю цвета бирюзы топя, как в водах чистых и спокойных.
Он хмурился. И что-то про себя порыкивал, ворчал.
Швея слегка рукой на землю наступила, обходя серое создание поодаль. Не всё желанием её было держаться за лианы. Спуститься, сложить руки, началом тела лечь, другим — обнять свой остров в несколько колец, сплетаясь телом и руками о себя. И кончики хвоста, что руки, будучи подобны шипам у уховёртки, бережно ласкали вату мира.
Пасть её была недалеко. Глазами за чужаком пристально следила. Но дела её были иными, ведь выгрызала части себя, отрывала руки, плетя из них ещё созданий двух на смену. Рука к руке, чтоб пальцами обняты запястья и предплечья были; в замок кисти сцепить.