— Зачем… — ворчал себе сам Архонт, не находя ответа.
— И мне то неизвестно.
Он взгляд поднял на краткие слова.
— А если бы известно было, то всё равно молчала, — продолжает та давать ответ, в котором пусто оказалось на начало. — Она не знала. Или солгала. Божья дочь сама решает, как ей поступить.
«Решает ли…» — не произнёс Архонт. Сказал для диалога он иное:
— Хитра и знает наперёд оленья дочь шаг каждый, чужой иль свой.
Да в голове мелькает образ той, чьи рёбра краснотой облиты, чьи бинты в грязи, крови и гнили. И глаза пусты, пока владелица израненного тела говорила, что нет в шагах её выбора никакого; наперёд всё знает, видела и видит, всегда.
— Тебе, выходит, чем-то оплатила чтобы слова её мне отдала.
— Чтобы я с тварью в лице тебя поговорила.
— Туше! — склонил он голову. — Но я вернусь ещё, чтобы монета мне моя хоть что-то принесла; да сие потом, как мир покину.
— Не уходишь, значит? — скрипнула она.
— Тут побуду. Признаюсь: мне красиво рассматривать подобную картину, что создаётся руками жёлтых глаз.
— В гнезде моём ты не желанный гость.
— Мир я не трону, даю своё я слово.
— Слова обманщика и падальщика не стоят ничего.
— А короля? — и улыбнулся он, клыки явив в ответ упрёкам.
Она молчала. Нечего было ему ещё сказать, да только взгляд о многом говорил. Презрение. Внимание к нему на грани было. Возможно, принимает, но шаг один неверный от того и оскалится она, отбросив прочь. Она ему не ровня, но рискнёт сделать всё, чтобы не видеть больше.
— Ох, Госпожа, — улыбки не снимая молвил он, — коль не в настроении, то так и быть, я мир покину этот. Коль суждено вернуться, то в момент тот и утону я в этой красоте, — он поклонился, так низко, сколько мог; насколько горделивость не мешала.
Скрип мандибул. Нехотя, доделав стража своего, Швея ушла, нырнув с осколка камня вниз, в пространство, чтобы ловить руками лианы и стремиться куда-то вдаль.
Архонт остался. Не на долго. Смотрел на мир издалека, взглядом беспечным и изучая. Где-то там он чувствовал гораздо больше власти, силы. Где-то средь островов скрывалось сердце мира, бьющееся резво и строптиво.
Руки потянулись к разорванному капюшону, чтобы накинуть на свой взор и скрыть себя от мира во тряпье. И расступались стражи перед ним, чтобы ушёл он прочь. В разлом, открытый для него на пять мгновений.
До грядущей встречи.
Глава 31. Эпизод II: О древности, которая сильнее
Соблюдение правил мировых ложится не на плечи тех, кто в этом мире проживает; сама материя, во стремлении плавности, заливаясь в раны кровью густеющей, решает правильность; является ею.
Правило гласит: «То, что древнее или равно по времени, будет способно на уничтожение иного, безусловно или в поединке».
Древность подобна старости. Не всегда это ветхость, не всегда — мудрость. Оно может быть проверенной временем закалкой или выдержанным вином. Или пеплом, песчинкой, сажей от чего-то, что не пережило время, что переродилось баланса ради. Потерявшее ткани тело, сохранившее в память кости, отразившее в клыках дыхание через них прошедшее.
Ветхость — черта смертного. Ветхость — не в прошедшем часе; в будущем, её ломающем. Архаичность ходит рядом, с той лишь разницей, что ломает каждому миру отмерянную вечность.
В руках творящих ткани текучие готовы обратиться во кристалл заострённый, сломаться в дым, чтобы поглотить потоки вдыхаемые.
И руки эти находят ткани, раздирая великое мировое существо, обращая его вечность в ветхость, а несогласное донорство в архаик, искусством созданный, бездыханно естественный. Они разрывали его для собственной прихоти, чтобы сохранными были части его, крепкими кости и следы, на камне вечно отражённые в веках. Способные свой след оставить во времени, через время, на всё невозможные возможности, помноженные на бесконечности пространств.
Так чадо монструозное разрушает родовые пути, из которых явлено было, разврату замысла придаёт органы, из которых вышло, пуская реками кровь первородную.
Искажение это породило орудие. Не мечом, но мотыгой меняют тропы, по которым ступают. Косой готовые сечь травы до небес идущие, иль дыхания, к бренности тел прильнувшие, застрявшие на границе между крайностями.
Конечности острые, что к чреву небесному тянутся, закрывая свет собою, скрывая полотном его безропотным. Таким, которое позволит прикрыться благом, скрывать греховные когти, искажающее тело призрачное, крепкое остриём, ломающим судьбы.