Но всё ещё можно сохранить побег его. Хоть и заменит древесина часть корабля — будет она помнить чертежи, по которой воссоздали его.
Глава 32. Гость аскета
Шелест листьев. Страниц шелест.
Звезда прошла путь по небосводу и собиралась скрыться за горами, пост свой покидая, отдавая самым дальним сёстрам. Ветра плавно гуляли, нежно двигая реку, разводами шаги свои отмечая.
Падальщик же отмечал ногой своё присутствие, да мычанием редким, пока на берегу лежал и думал, листая страницу за страницей. Хвостом воды избегал. Шерсть сложнее сушить там, где она гуще.
Воздух покидал его лёгкие через клыки, свистел. В свисте этом мысли. Последние страницы; красивая обложка хлопает по ним. Книга ложится рядом.
Мир похож. И то, что излагают, либо повторяют намеренно — сродни живому виду безобидному взять окрас ядовитый. Но могут схожести произойти случайно, как и вывод один, где перья и кожа приспособятся к полёту.
Времени много. Для некоторых одна жизнь для этого, для других это общее время, занятое репликацией своих черт.
Времени много. Миров много. Много разного, нередко схожего. Должно ли то касаться лишь выживания?
— И снова добрый рыцарь побеждает злого дракона, получая в награду принцессу, — молвит падальщик, взгляд к небу устремляя, а там звёзды себя проявляют, сияют. — Они никогда не поймут, что настоящий дракон — это рыцарь, в латах, чешую заменяющих. Что же до принцессы…
Вытянул он руку, когтём закрыв одну из звёзд. Далеко-далеко они, свет прошлого несут. И ответ, который знал только он.
Архонт нехотя поднялся, сел. Не убирал ног из воды, да смотрел, как потоки омывают, как отражение неба ломается о преграды и россыпь звёзд рябит.
Жидкость так частенько себя вела, встречая на пути что-либо. Архонт вспоминал о декадах звёздных ранее, когда он с Павлин покинул станцию, чтобы смотреть на звёзды ближе. На каком-то сером камне, чья пыль вздымалась от небрежного движения хвоста; то, что несётся через века, не встречая никакого сопротивления. И там они смотрели на туманности дальние и говорили. Держали в руках соразмерные себе бутыли, выливая вина ни во что. Нет притяжения такого, как на планетах; парили капли безобразные и медленно стремились упасть. Их ловили когти, чтоб привести к клыкам. Нет разницы между вином и кровью, когда похожи оттенки их.
«Это третий мир, а тебе вновь удалось занять верхушку пищевой цепи, — глухо что-то говорит Павлин. Скрежет в отражении тех слов даже в голове остался: — Неизменно».
«Если есть желание делать всё то, что в голову взбредёт, то лучше быть выше тех, кто в моменты промедления сожрёт», — отвечал Архонт.
«Если бы тебе не повезло кровь унаследовать, то мне пришлось бы занять трон. И что тогда?»
«Мои слова тогда бы обернулись песней, как и желали лёгкие мои вдохнуть во что-то жизнь. Но неужто выбора иного нет; лишь мы?»
«Тогда для них были лишь мы. Царский род остался совсем один, а у Солница должно быть два лика».
Архонт посмеялся на слова Павлин, но только мысли передали душевный рокот. Разлил ещё вина в пространстве и смотрел на танец капель. Не дождь это, не дождь. Не так красиво, как могло бы быть. Когда-то с неба на крылья стремились упасть кроваво-красные дожди цвета сока граната, да с привкусом металла.
«Правда не скучаешь по прошлому?» — вопрос бледнопёрого создания раздался в момент, когда совсем затих мир и они.
«Было б по чём…»
«Мне есть… — и руки Павлин вытянулись к звёздам. — Вернуть бы то время, вернуть моего металлического льва, моего механического дракона… Скучаю. Мы были безлогичны, никому не было до нас дела. Я, он и множество информации, так сильно требующей систематизации».
Архонт не ответил. Но в этот раз испил вина из горла.
Шелест трав. Из воспоминаний его выдернула змея. Рептилия воспринимала падальщика за что-то неживое, потому и проползла рядом с ним, через лапы и обвиваясь о них, держась так крепко. Склоняла голову к воде, чтобы жажду утолить. Двигалась едва, сжимая челюсти и разжимая, словно не пила — жевала.
Он не мешал. Вздохнул через клыки, свистя, гораздо позже, из-за чего рептилия сорвалась и метнулась в воду, переплывая на другой берег полоской, режущей гладь водную.
— Там нрав один, где ревность с жадностью порождают требования и обиду. Всегда история была лишь об одном сознании, которое слишком думает о себе и не допустит потому других.
Завершая монолог пустой поднялся он.
Осмотрелся. И, змее подобно, вытянул язык, чтобы ловить им вкусы, что в воздухе витают. Искать живое, чувствовать, понимать неодиночество. Вздох свистящий — тепло солёное. Он делает шаг навстречу, через травы, выходя на тропы, едва тронутые. Он следует за мошкарой, которая учуяла тепло.