Жизнь тут была, и связана она не только с самим лесом или его обитателями, а с более разумным в том числе, а с этим и более редким. И достаточно тихим, коль только в этот час запахи стали доноситься, коль звуки обходили стороной. Или то из-за реки, шума которой не стало меньше? Тропы, склоны, вновь поток. Кто-то ещё. Там, у берега, где камня мало, где песка с землёю больше, стоял живой. Завязавший подолы одежд, дабы не пачкать, смотрящий на воду, потоком живую. По колено в ней, набирает в ведро, ломая отражения звёзд на глади.
Вздох тяжёлый там перебивал едва ли журчание и плеск, особенно, когда смертный покидал место, унося с собою добытое, пропадая в тенях деревьев, находя один из путей куда-то вглубь. Прочь.
Падальщик вёл себя тихо. И не мог понять, заметили его или нет. Его пробрало любопытство и покалывающее ощущение чего-то нового, из-за чего дрогнули пальцы когтистых рук и крыльев. Затем дрогнуло ухо, уловившее что-то ещё; вероятно, мысли самого Архонта, спешащие впереди него.
Он ушёл во тьму, чтобы дождаться рассвета.
Чтобы ушли дальние звёзды с небосвода, чтобы главная и ближняя опять сияла и грела этот тихий мир. Светило мягкое, что более зелёное; как старая трава по сравнению с Солнцем с планеты третьей другой галактики, в опасном рукаве. Здесь тише, здесь меньше шанс погибели небесной.
И первые лучи пронзят небо, окрашивая тёмную синеву сначала цветом голубым, перетекая в розовый; и словно кровью, утонувшей в вате, станут облака. Лучи рассвета коснутся деревянной крыши небольшого дома, забегают пятнами, которые прорвались через листву, а следом попадут на фиолетовый глаз зверя, решившего следить свысока за жителем, который встаёт рано.
Шаги глухие. Открылись со скрипом двери. Так начинал свой день тот смертный, встречал, прикрыв глаза и принимая свет к себе, где был открыт для мира: лицо, шея и руки до локтя. Стоял так несколько минут, воздухом дыша. Нет, у него был точно распорядок дня. Вот, умылся той водой, которую набрал в ночи. Прошёлся ножницами по саду, где росли цветы да ягод всяких кусты: проверить для начала, целы ли они, нужно ль ветви отрезать умершие, серые, жёлтые среди цветущих и сияющих в зелени. Нежно пахнущих сладостью, а где-то рядом холодом колючим — вдохнуть как можно глубже, чтобы проснуться.
Скрип, плеск.
Он обернулся. Ведро упало, по дороге медленно катилось. Нет больше в нём воды, политыми оказались не те цветы.
Отшельник, поцокав языком, покачал немного головой. Ведро поставил на крыльцо, где ему место, а там вернулся он к тому, на чём остановился. Не страшен день один, ведь он не пекло; отшельник наберёт воды ещё потом.
В тенях дальних за ним падальщик следил, щуря хитро глаза.
Одинокий житель в тени лесов спрятанного дома позже двор свой в порядок приводил, сметая пыль, кося вокруг забора зелёно-бирюзовую траву, чтоб не пришлось теряться тем, кто по тропинке шёл. Он уходил вперёд, к тем указателям из дерева, что путь то к нему укажут, то к реке, то к городу большому. Да возвращаясь видел на пути траву, сокрывшую дорогу, хотя, казалось, он собрал её бечёвкой. Да нет, нить крепкая у ног его лежит, ветром слабым не уносимая, но шелест доносившая о травы и листву, которая в остриях своих уже подсохла.
Вздохнул отшельник, но взялся собирать покошенное вновь, шагами измеряя путь обратно, сгибая досадно ноющую спину.
Поодаль, в густоте растений нетронутых орудием изогнутым, лежал тот гость его, который всё не появлялся, скрывался, да хитро щурил хищные глаза.
Когда пришла вечерняя пора, то в дом вернувшийся отшельник принялся корзины разбирать, в которых фрукты да коренья из леса близкого к нему росли. Он вновь воды набрал в ведро, чтоб перелить в котёл да приготовить ужин. В шухлядках только в руки взял он вилку, а не нож. Нахмурился, задумчиво проверил каждый ящик, и каждый элемент был не на месте; где-то — там, где быть вовсе не должен.
Вздохнул отшельник, возвращая на места предметы, инструменты, вешая травы над столом, где место им, а не сушёным фруктам. Сидел, счищая корешки с плодов земли.
И под окном сидел Архонт, прижавшись к дому ухом и щуря острые зрачком глаза, что сияние давно как потеряли, чтоб не явить монстра-хозяина пред смертным существом.
Но не помешало всё то отшельнику, а потому он ужин свой горячий не пропустил. Держал в руках тарелку, руки грел, сидя на ступеньках на крыльце, смотрел на небо, думая своё, размышляя про день прошедший, думая о грядущем.