Затем помыл посуду, взял ведро, да к речке медленно ушёл, чтобы набрать на утро раннее воды для всех растений и цветов.
Перед сном он встал на колени перед алтарём из камня, небольшим. Зажёг свечи, что-то под их треск молвил, кому — не ясно. Нет имени богам тем, было "нечто", а, стало быть, что-то раннее из всех возможных вер.
И день спокойный был в другое утро.
Но в последующем рука его от двери ручки не нашла — он дерево ногтями поцарапал. Отшельник осмотрелся. Не так, зеркальной дверь была от той, какой он помнил. Не заколочена. Открылась. Да и скрип её привычный был.
Умыл лицо отшельник, растения решил проверить. Опешил: где была ягода зелёной — чёрной стала. Он думал, что пропала, да целая была, живая, какой способна только она быть. А куст напротив оказался синим, с теми плодами, которые и ожидал увидеть отшельник изначально. Стоял, чесал затылок и с растения в сей день ничего не взял. Проверил он их ветви, убирая омертвевшие, сухие.
— Аскет! — вдруг голос звонкий окликнул одичавшего из смертных, что даже падальщик немного забылся, чуть не показав своё сияние глаз в дальних тенях леса; голос знакомым был, но не узнал он ту, которая в одеждах была простых, в лицо сокрывшем капюшоне. Знакомый голос был в мелодии иной. Смотрел он в сторону её с любопытством куда большим того, которое отшельнику отдал.
— Тут я, наша неназванная гостья, — встречал её хозяин дома, поклонившись. И то было взаимно.
Повадки странные её, как сторонится того, к кому пришла. Но не с пустыми руками она к нему явилась — стремилась передать корзину с пищей; то содержание чувствовал Архонт вараньим языком, что уловил в запаха оттенках, доносимых ветром, мяса не жирного и приправ лёгких. А с этим под черепом его родился план очередной; и щурил он глаза, следя за ними.
Разговор двух не был длинным. Да и день, как оказалось, не короткий. Плыли по небу насыщенному облака неспешно, долго: на густую краску синих цветов там обронили белым и вели кистью большой, тяжёлой.
Был всё же тихим и привычным этот день для смертного, живущего от мира на краю. Был тихим вечер, пусть утро по нему прошлось небрежно. Что до другой души…
Шла она домой, держась за капюшон, чтоб ветер не унёс. Щурилась на пыль, на запахи цветения и шла вперёд, по тропам к указателям одним, другим. Не местная совсем, остановилась, чтобы взглянуть на тот, чьи символы о пути в город говорили.
Шелест. Оглянулась. Глаза цвета бирюзы, на мир взирающие взглядом дальним, отрешённым, смотрели то на источник шума, то куда-то сквозь. Взгляд холода был полон. Казались на лице, едва живом, стеклом.
Шуршание. Из-под покошенной травы вышел по виду кот, да с клювом. Смотрел, чуть щёлкал. Немного высоко мяукал и трещал, чирикал.
— М, всего-то ты… — глаза она прикрыла. Губ уголок легонечко поднялся, и вот узнал их падальщик, пусть липкости цветастой лишены. Тембр речи, мягкий, но ныне не притворный. И хмурость появилась на лице жизнью истощённом: — Взгляд… глаза у тебя палача. Сгинь! Брысь.
Не кричала, хоть говорила твёрдо. Рукой махнула в сторону клювоносящего кота, чтоб уходил, боялся. А он мяукал с треском, глазами цвета сливы не моргая, статно взирая.
Она шла, от себя каждый десяток шагов создание отгоняя, но всё же закрывала глаза на того, кто следовал за ней. До города, неспешно. Если то можно городом назвать, но не видом, а спокойной жизнью, простой. Стены домов из камня и из брёвен, кирпичей. Попроще были, чем могли б явиться, словно и не нужно привлекать к себе внимания миров иных да городов других, других материков, если только не быть такими же им.
Зверь с интересом гулял и изучал жилища, не следуя весь путь за той душой. Пока что. Куда важнее было сырой запах к себе привить, чтобы спокойнее смотрели звери из домов. Они внимательно следили, сидя на подоконниках между цветов, готовые в любой момент их сбить неосторожным движением хвоста. Щёлкали клювом. И он в ответ им, не пугая. Он слушал оперёнными ушами чужие речи про быт, про пищу, про всякие домашние дела, пока движением одежды мокрой из окна его не спугнули. Встряхнули. Повесили на верёвки сохнуть под теплом звезды, поправили цветы, потом закрыли ставни с узором странного цветка с острыми лепестками. Их там четыре было, совсем не симметричных. Или пять.
Улица за улицей и речи. Живые, но похожи все: о быте. Похожи как дома, что без узоров. Здесь центр — круг и кольца дорог для техники простой и для тележек, запряжённых рабочими животными иль скакунами, но редкими для эха был шум шагов когтей, копыт; или звон да стук колёс наперебой с гудками. Треск камня по камню отзовётся, когда его ногой случайно собьют, плясать заставят на пути своём.