Был шум ещё. Воды журчания, фонтана. Лапы коснутся плитки, мокрой, но не скользкой. Шершавым камень был, неровным, неудобным. Журчание, когда вода стекала по ступенькам. Плескались капли от порывов ветра, разбиваясь о края, о живых и о дорогу. Простой фонтан, что сырости дарил сполна и, верно, город рано утром пеленой тумана покрывал.
Возможно, тайны многие скрывал, но этого хватало существу, сокрывшего свою натуру во что-то осторожное для мира. Клюв не исключит его ухмылки, которая от головы наклона от кончика пойдёт до каждого уха. И взгляд его сосредоточенный на воду, что отразит сияние фиолета примерно также, как отражает звёзды неба или фонари, свечи-факелы у жителей; бликуя.
Тот план дождался воплощения в двух днях. Затем столько же ещё. Перевернёт пару корзин, проникнув в дом, одежду подерёт, чтобы потом…
— Аскет! — и кашель. Кто-то у забора замер. И видел отшельник, лицо водою только-только умывая, как костяшки на руках белели в хватке у говорящего.
— Утра, утра. Чего ты бледен, друг? — протёр аскет глаза.
— Тут… эти… твари иномирские шныряют!
— Кто-кто?
— Нечисть! — кулаком пристукнул по забору гость. И дёрнулся, когда боль в ответ пронзила. Ворчит, из ладони вытаскивая новые занозы.
— Да как же так?.. Проходи, расскажешь, — отшельник рукой к себе махнул, дверь отворяя. По плечу похлопал чуть, да в дом провёл.
На столе чай и напитки крепче, коль надо собеседнику для смелости в рассказе. Владелец дома сам того не пил, из терпкого ему варенья ягод лесов дальних достаточно.
Побледневший гость так выпил рюмку, две. Живее стали щёки, нос порозовел. Язык на месте был, а потому заели хлебом, чтоб не потерять совсем. Просопели, прокашлялись. Дрогнули, вздохнули.
— Так вот… Зверь нас кошмарить начал. Чудной, чужой. Совсем-совсем чужой, не здешний.
— Как выглядел?
— Хоть убей — не помню! — выругался тот. Один раз, второй. Затылок почесал, историю продолжив иль начав: — Это вообще того… Вчера было. Со мной. Иду, значит, к тебе с хлебом Инши, да тропа завела куда-то не туда. Нет, я по указателям же шёл! Тут же близко! Та же опушка леса, но без дома твоего. Блуждаю, темно. Гляжу — из тени смотрит что-то. Глаза там две пары сияли. Кружили, пропадали. Прыгали! С шорохом таким, скрипом. И ко мне навстречу! А мне ж страшно, к стыду скажу. Как труп стою. Окоченел.
С этими словами гость и выпил, хмурясь то на вкус, то на память свою.
— Высокий зверь. Как кот изогнулся, шипел, ко мне, ко мне бежал! Ну я и корзину бросил… Прочь, куда глаза глядят.
— А сегодня… — начинал отшельник, подталкивая дальше говорить.
— Ну не могу не прийти, не предупредить! Да без еды оставить.
— Ну что ты, — ни то успокоить решил, ни то осудить, — прокормить себя способен, тут не бойся. Ты лучше о себе подумай, о соседях. Ночами осторожнее сегодня. Я богам всем помолюсь, а они помогут.
Житель всё уговорить пытался того, что завелась опасность куда хлеще, ведь не просто так он, охотник, испугался. Отшельник не желающего уходить всё провожал, да наблюдал, что ноги гостя совсем его не держат. Пришлось вести до города, до дома, слушая все страхи у пьяного; видя, как шарахается тени своей или летящей мимо птицы, едва ли закрывшей маленькими крылышками звезду-светило.
Обратно путь пришёлся медленнее или дольше. Не спешил аскет домой. Всё, что за пределами города — его дом; или он гость. Из города того никто не знал, но всякие там его встречали едой, водой, и провожали с ними домой. Но тут он на пустые руки шёл обратно, дары оставив у дарящих. Он понимал, что есть будет не он, а его мысли и переживания; а их кормить негоже.
Под вечер заскрипели ставни и закрылись двери. Он как всегда замер в своём углу-молельне, шепча слова и зажигая свечи. Стекал неосторожно воск от жара огоньков, пачкая желтизной подставку, капая на пол и остывая, изваянию из камня подобным становясь, что, в некотором роде, рукотворно.
— Там не ответят, старания все зря, — раздалось за окном раскатом грома словно, но шёпотом.
Смертный не отвлёкся.
— Ты сотрясаешь эхом пустоту, в которой оно быть не может, — промолвил голос белым шумом для того.
Отшельник ничего не отвечал, прося об одном и том же постамент без ничего, чтобы затем заученные речи сменились благодарностью за всё.
— Глухи несуществующие боги к смертных существующим словам, — скрипящий голос продолжал. — Нет их, нет потому их глаз, чтобы узреть молящихся; нет их ушей, чтобы услышать речи; нет рук, чтобы ответить делом.