Шелест. И холод редкий каплями с небес укрыл траву и вспаханную землю.
Ветра несильно выли по земле, пока по ней гуляли; как звери, которые еды искали, голодом измученные вдоволь. Капля за каплей, морось в дождь переходящая. Гроза. Всё больше капля падала с небес, со временем так обещая ливнем стать.
Стоял аскет, держа на весу руку и собирая в ладонь так воду, щурясь. Рядом с ним всё также возвышался зверь, реакцию читая, словно книгу.
— То было моей волей, — монстр произнёс. — Так что теперь, отшельник, верящий в царей небес?
— Тебя я, гость мой, просил поля вскопать, а не дождя, — ответил он, улыбки с лица не убирая. С тем он забрал лопату и за собой позвал.
Остаток вечера, до ночи, они пробыли в доме. Гостем явным монстр был спокойным, хоть и на молитвы продолжал ворчать. И то, что пил он тому параллельно настой из трав и ягод — вовсе не мешало; ни телу, ни духу, покуда последнего не касалась совесть тяжёлыми когтистыми руками.
Руками, которые сжимали плод какого-то древа в воспоминаниях. Простой фрукт на первой попавшейся обитаемой планете, которую он с Павлин посетить решил после любования мирами издали. Увидеть ближе, да коснуться, чтобы на всех уровнях понять всю окружавшую пространство реальности; заполненность богатая среди пустот была — в ушке игольном кто-то разместил скульптуры.
Само существование в этом опасном во всех смыслах месте — уже чудо адаптации и естественного отбора; решение природы было грубым. На самой планете было уже достаточно уютно, чтобы мегафлора захватывала внутренности суши. Да и шумы, вещающие, что кроме ветра тут были живые души; вероятно, ещё не разумны, а потому пребывать тут будет проще — беззаботнее.
Тогда был вечер, а закат планеты напоминал о времени закате, когда на чёрном небе сияя стонал слабой звезды свет, и проносились рядом сгорающие в атмосфере астероиды; невидимые свечи, которые скинули с небес, как со стола, тянущие с собой огонь хвостом рыжим, жёлтым — они стремятся задеть лежащую рядом вещь и скрывающие большие окна шторы.
— Чей ход на сей час? — голос Павлин в этом мире разливался песней птичьей, а не говором простым. И это было ближе к её реальной песне, когда-то давно звучащей в давно забытой жизни.
— Меты, — немногословный дал ответ Архонт, эху пространства отдавая слово на мгновенья. Его взгляд скользнул на плод, надкушенный им же — там след остался рваный. И косточка белая смотрела изнутри, наталкивая на мысли о куда большей древности, а следом — потоком — на вердикт в вопросе: — Партию?
— Не откажусь.
Когти прочертили на земле клетки, ровно. Руны отпечатали линиям координаты, каждой давая уникальное название. В одну камень тёмный, в другую — светлый; их края прогрызены намеренно, чтобы обратить в куб и уткнуть во глубь твёрдой земли.
Что рядом было — фигурой обратится в их глазах, хоть не изменится на поле том. Жука хитин пустой здесь будет пешкой, которой позади советник да король — закон простой. Валун покрепче станет орудием осадным, лапка ящерицы — знак всадников и верных им скакунов. А хвост рептилии останется в зубах того, кто думает над первым ходом. Клыком кусая — совершает ход.
— С Мэтью ходы покажешь мне? — Павлин смеётся.
— С Мэтью играть — делать шаги фигурой последней на поле, да с глазами завязанными, а потому никакая игра не сравнится с той партией. Слишком много ждать придётся, чтобы фигуры легли подобно этому моменту.
Увы, но память о том пришлось на время отложить, ведь в мире настоящем нужно сменить своё отображение в глазах иных.
И потому днём роль для зверя изменилась. Причиной стала гостья аскета, зашедшая привычно, если можно было так назвать повтор того, что видел Архонт лишь раз второй в окне небольшом.
Уютно было в помещении том, что покидать лесные хоромы не стремился Архонт. Подумав малость — напоследок спрятал вилку в алтаре, за свечами; коль не заметят всего, то воск зальёт со временем её. А там пройдёт неделя может, год, да обнаружат пропажу в напоминании о том, кто посещал когда-то этот дом.
Гостья с аскетом говорила. Смотрела же не на него, а сквозь. Но взгляд потерянный её нашёл черту, за которую и зацепилась, которая её словно водой холодной облила: затихла, замерла. Отшельника она заставила так проснуться и спросить её о том, что вдруг произошло.
Она очнулась, сжалась. Шаг сделала назад, подальше от забора, когда в дверях падальщик встал, чуть прислонившись о косяк, глазами, свет потерявшими, взирая. Но цвет остался, хоть тёмный был, но в тенях узнаваемый. Зрачки его хоть и тонули там, в тени, во тьме, быть может и не дома, а души, но оставались острыми, как у змеи.