Тьма накрыла помещение.
И… свет.
Вспышкой все прожекторы сошлись на белом создании. Лицо, сокрытое плотным белым платком. Так похоже вела и ткань, ниспадающая тяжёлым полотном с плеч. Ткань скрывала и пах, крепляемая тяжёлым драгоценным ремнём, тянулась от него до пола. Полупрозрачное, но столь же белое полотно, утаивало и большую грудь, доходящую до диафрагмы, но начинающуюся за плечами далеко за спиной.
Белое творение, идол чистоты, укутанное в подобном светлом — чтобы оказаться среди текущих алых тканей, путающихся в поднятых вверх руках. Кровавые объятия, да лентой договор.
Да… музыка.
Пока ещё плавная мелодия заставила ткань за спиною подняться. Грудь напряглась и потянула за собою каскадом громадные оперённые крылья. Создание открыло чёрные глаза. Ткань с плеч упала окончательно.
Каждый поворот, каждый шаг вторил мелодии. Эта медленная ходьба среди лент, в их тревогах, над полом — в дань крыльям и полёту. И длинный, длинный оперённый хвост, кой единственный не был объят тканями; лишь сотрясал их.
Прекрасны пёрышки, что от ветра во время шага плавно дёргались. Тряслись по желанию владелицы, раскрываясь у лица, в крыльях, на хвосте. Стоило же нотам проявить резкость, как на перьях заплясали тёмные точки и узоры, словно забегали жучки. На всех крупных перьях, крепких маховых, метровых.
Чист гибкий танец, в каждом повороте едва ли раскрывающий, что за тканью, а это масло в огонь публике. Но ни одно движение не откроет и лица оперённого создания. Только чёрные глаза и белые волосы, закрытые за пёрышками.
Один только шуршащий трепет крыльями под яркий ритм, сменяющиеся их цвета, узоры — и вот, кто-то уже, воя, лезет на сцену. А его за шиворот тянут обратно множество других глаз, тянущих то купюры, то монеты, то платиновые фигурки.
Руки, тянущиеся к тканям, летящим к ним. То, что недавно на полу не было тронуто — теперь терзалось. Жадность до тряски тел и ярости в глазах.
Правила говорили только смотреть. Но все знали, что это было не так.
И вот, белое творение садится на колени на краешек платформы, опирается сокрытым личиком о руку с бережными светлыми коготками и смотрит на звереющую толпу. Раз склонит голову, второй…
И тонкий палец указывает острием, знаменует выбор, за которым вой радостей и досад, хохот и бурчания. Всё под взгляды других, невольных; всё это не зависть.
Архонт дождался своего. Белое создание уводит за собою в коридоры того, кого избрали в негласных возможностях подобных заведений. И падальщик, поправляя капюшон, идёт за ними. Коридор за коридором, повороты. Пока на него не наехали.
— Куда прёшь?! — рыкнул очередной грузный зверь, похожий на охраняющих снаружи. От его пасти несло запахами терпкими, резкими. — Тут част…
Хрип. Рука Архонта лежала на голове встреченного. Одного касания хватило. Перепонки, подобные ушам, медленно багровели. И падальщик ответил, плавно, как напевают колыбель:
— Тебе б идти туда, там пьют как вне себя… Там ждут тебя, и только гостей тьма.
— Да… пьют!.. да…
И кто отличит головой прокажённого от вусмерть напившегося? Шатающаяся отуплённая туша, воющая и сбивающая всех на своём пути. А это значит, что падальщик мог идти дальше.
Чем могло отразиться то, что он помедлил? Теперь дольше искать дверь, которая захлопнулась недавно. Где же из скрипов, вздохов и среди стонов и боли будет нужная?
Разочарование, в котором шататься и отталкиваться от чуждых слюней. Бродить в надежде на скорейшее получение ответов. Падальщик пригибал к себе в эмоциях уши, едва поднимал взгляд, чтобы улавливать лишь двери, а не грязные в содержаниях картинки в драгоценных обрамлениях из золота и платины.
Как сильно жгло язык нечто знакомое, что заставит расшириться зрачкам. Оно приправлено ещё более едким элементом. В пыли, вздымающейся от каждого шага, с проходящих мимо чужаков. И в редких сигарах, медленно тлеющих и падающих на дорогой ковёр, едва вымытый ещё часами ранее, как всё было закрыто. Всё он в ворсе принимал светлые дары из похоти и грязи, тления и пепла.
Некуда увести скользящий резко взгляд. За всё цепляются фиолетовые глаза, за каждую ненавистную деталь. И, зачастую ту, что обернулась важной частью. Тот самый акцент на картине, меняющий представление обо всём творении. Падальщик замер.