И эта улыбка казалась ей куда более настоящей, не притворной, ведь клыки не скрывались за губами порезанными, а щёки, отошедшие от челюсти, замирали оторванными в воздухе, и небольшими кончиками плясали, блестели в свете звёзд, словно забившиеся в плоть паразиты.
Подобно молниям на пальцах — сияли глаза его. Светом фиолетовым. Цветом королевским, цветом мерзким.
— Я подумаю, — вердикт вынесла она, сделав шаг от него.
Тогда и он закрыл руку, убирая искры, да выпрямился, также удаляясь от неё. И пропел напоследок:
— Ты знаешь, где меня найти.
Это ощущение ожидания и чувство наставшего одиночества. И это чувство похоже на гуляющий в поле ветер, который ищет несуществующий выход, покуда и дверей нет поблизости.
Возможно, с этим чувством он и оставил Павлин. Увы, Архонт в действительности плохо понимал, насколько разошлись их пути, чтобы отразиться на восприятии мира. И разговоров приходилось мало, где поводом оказывалась лишь одна невоспитанная особа, ставшая у него на пути спустя века совместного шага.
Встречи рано или поздно должны завершиться. И тогда уходил в никуда он, царапая когтями землю, которая твёрже камня; следы бледные оставляя.
Его тогда окликнули.
— Ты всё ещё терпишь выходки создания рук звёздных, — возможно, что вопрос действительно терзал Павлин, коль не хотелось отпускать без ответа, коль вынуждало это сократить расстояние взмахом крыла. — Как долго это будет?
— Долго… — и улыбался он, задумавшись на этом слове. — Пусть только попробует забыться и проявить слабость, и тогда я буду гневаться.
— Мэтью намеренно злит тебя. Зачем-то…
— Нужна причина весомее, чтобы действительно задеть меня.
— Значит, что-то между вами есть? Договор? Сделка? — и шли перечисления, и на каждое предположение Павлин то в одну сторону голову склоняет, то в другую, перьями у ушей длинных шелестя; там появлялись узоры глаз, то открытых, то щурившихся.
— Люблю я её, — ответил он, смотря устало. И этот ответ вызвал у собеседницы в горле смех, а в глазах — дрожь растерянности.
— Не верю! Нет, не верю! — повторяет Павлин. — Безлогичное создание, были твои чувства запретны, но только к Солницу! Всегда, всегда только одно лико было!
Он не ответил. Щурился. И, возможно, когда потоки тяжести пространства сдвигали их перья, их шерсть — то принесли и выводы, из-за которых стало тише. Понимание, видящее перед собою тоску. Смеху не быть там.
— Значит… Единственной любовью истинной — безусловной…
На слова Павлин он тогда и не ответил. Как и не возразил.
Глава 33. Последний обман. Картина I: Сеть из шёлка
Можно передумать о многом. Это может быть решением одной личности, а может и социума. Это могут быть действия вида.
Когда-то они решили сбросить чешую, но им это не понравилось, а пища земли и воздуха стала скуднее; тогда вода принимала их обратно во свои владения, пусть стали тёплыми они и дышать иным подходом полюбили. Вода не бросит то, что породила.
У всего свой срок, изменилось время, положение, и стало тесно в родине своей. И благо было в том, что воздух не сухой встречал. Века прошли ещё одни, столетия веков. Вода их так любила, что отпустила вновь, одев вновь в чешую во память о себе.
Сейчас существовали шелка для их хором, для их одежд, да дорогие металлы украшениями становились, монетами, вес несущие.
Развитие подобное бывает, всё ищет оптимальный вариант, что сложится удачно или станет костылём. А потому в серых руках его лицо было почти похожим на обычное, привычное; почти людское. Иной чертой были усы, подобно что растут у карпов, да нос из жира, а не из хрящей. Да и пятно немного жёлтое на бледной коже чешуйками редкими, мягкими добавляло красоты.
На бледной коже. Немного серой от времени прошедшего.
И нежно он губами коснулся местами синего лица, которое в руках его покоилось. Бережно, виска. И осторожно клыками прокусил, когда в выступ надбровных дуг они впились. Кровь не текла. Уже как тридцать пять часов застывшей та была.
Подтянулись мандибулы, царапающие ещё не гнившую кожу. Они рвали рострум, за который цеплялись.
Он играл саму Смерть, но стал для царя ею гораздо раньше, когда его только пустили в драгоценные покои. Под слоями шёлка исказилась суть перевёртыша куда больше в то мгновение, чем просто забранная в округе дворцов кровь. Интриги могут надоесть, а танец исполнить созданию от рода птичьего — так просто. С тем и устать. Устать от молчаливых плясок с утра до ночи, а потому, пройдя в покои — больше не ждать и во мгновение сломать руки ударом.