Падальщик был ленив. Он не снимал с себя шелка, не снимал пояс, монетами златыми обрамлённый, потому движение его было звонким, и в круглом помещении ходило эхом. Но эхом слабым, покуда кожа предыдущего лица его накрыла красоту творения шелка.
Да, он танцевать ещё бы мог, но жребий брошен: акт первый завершён; из кланяющегося пришла пора быть тем, кому поклоны бьют.
Падальщик отнял жизнь, но этого ему было мало. Падальщик выгрыз клыками его лицо, но не насытился; и потому жадно впивался в тело, но не от голода, не от потребностей. Падальщик забрал и одеяния, чтобы сменить роль перед выходом на сцену. Но и этого мало.
Роскошь его касалась, браслеты тяжёлые конечности держали. Ожерелья из раковин открытых, в которых самоцветы хранились, теперь украшали его шею, его грудь и тянулись до талии, которую пояс держал широкий, халат обнимающий.
Что он не снял — так это корону. Она ещё покоилась на голове некогда тела, ныне скелета. На останки мраморные, розовой мякотью испачканные, у падальщика ещё были планы.
Только рассвет на этой планете, и чрез густую атмосферу свет в окно стучать ещё не смеет.
Все черепа улыбчивы. И то, что этот принадлежал рыбе, не меняло сути; добавлялись фрагменты чешуек и хрящей, фрагменты щитков на лице, костей глаз. Красоты добавляли зубы, будучи большими, треугольными; хищными. И это нравилось Архонту.
Застучат косточки, когда ударятся взаимно. В руку когтистую ляжет кисть, обнажённая, от мяса свободная. Пойдут ноги тонкие, кости спинного плавника дрогнут.
Архонт не любил танцевать. Но опыт прошлого и годы первые в долгой жизни его подарили тот навык, и им не пользоваться — преступление против искусства. Он же выбирал другой грех — он заставлял следовать за собою силуэтом то, что осталось от правителя этой планеты, одной территории её. И корона, держащая на себе как светило белое жемчуг крупный, напоминала о статусе наследника небес, что делало преступление монстра ещё более возмутительным в глазах праведников здешних. Но они этого не увидят, не узнают до поры. Когда он будет перед ними и смотреть им в глаза — они будут, зовя его, роптать другое имя.
Бьются полые косточки глухо, звонко скрипят мышцы и рвутся ткани живые.
Кости рухнули, когда ему это надоело. Корона лежала в руках крупных, распухших от метаморфозы. Тело ему не нравилось: слишком крепкое, слишком тучное и низкое. Плавник на спине недовольно вздыбился, когда перевёртыш взгляд обратил на зеркало. Щёки ещё дрожали и черты лица горели от движения. И когда живые усы тонкие полезли над губами, то и атрибут царский лег на лысую голову — там вместо волоса меж чешуёй кожа была тонкая рядами редкими, плавникам подобная.
Бросил недовольный взгляд на опочивальню. Слишком много следов: кровь на кровати и шторах, кости, когтей надсечки и чешуя оторванная.
Пришлось позаботиться о том, чтобы не обнаружили обман его слишком рано в этом действии, тянущемся так долго.
Открытые двери скрипнут не для того, чтобы кому-то зайти, а только чтобы он сделал шаг навстречу туманному миру, который коснётся внутренних садов и убранств двора.
Свита встречает.
От слишком жарких лучей поднимут зонт из кожи, пусть едва касаются они на самом деле. Встречая, кланяясь — проводят лучезарного от покоев до других залов, где назначена была в компании трапеза.
Туда, где занавески фиолетового цвета прикроют окна на все стены; от потолка до пола. Где в центре стол большой, пустой, но узором грубый, показывал круги, овалы, между которыми кораллы и актинии вырезаны умело.
Полных подушек диванов было много; широких, чтобы хватило сесть и рыбьи хвосты расположить, их кости не ломая тяжестью своей.
Были ль тут гости? Да, не все, но заняли места, уже между собою давно как обсуждая все предстоящие дела. Они в момент замолкли, когда к ним, как думали они, их царь явился. Ожидали, когда займёт он место во главе стола, где соразмерное ему роскошное кресло.
Знакомство и поклоны прошли. Он занял место. Слуги ушли, закрыли двери глухо, что после словно стало тише. На редкие минуты.
Начала обсуждений шли мимо ушей его, которые сейчас лишь в черепушке дырки, закрытые чешуёю-крышкой. Пока текли неспешно разговоры о политике, налогах и делах военных, общих, их царь, который вроде бы и слушал, смотрел на стол. Последний оказался механизмом. Там скрипнет скрытая шестерня, цепь двинет и вниз опустится кусок овальный, чтобы позднее на нём блюдо поднялось.
То блюдо было главным. Для кого-то мясо слишком простым угощением явится, привычным, но для тех, кому история велела по течению плыть, под гладью водной, делящей её и землю — это редкость, как для кого-то с самой глубокой суши редкая икра или моллюски, обгладывающие рифы.