Животное держало форму, словно гордо лежало, отдыхало. Там длинный хвост и странные рога, ветвистые. Глаза — оливки. И пар густой вздымался, танцующий под скрипы механизмов, ведь дальше поднимали что-то проще, но также редкое — морское и глубинное.
Были вина. И упустить такой момент не мог обманщик, взяв в руки бокал причудливо широкий, низкий. Кого-то этим он, конечно, удивил, но пробовал неспешно вещество, как подобает: медленно, вкушая. То из цветов морских, актиний; скорее уж животных. И с привкусом, словно немного серы попало. Возможно, собирали у подводного вулкана какой-то из ингредиентов.
— С тем царством, м, совсем напряг, — один из диалогов доносился, который любопытным был на слух монстра. Из уст шло грязных, и то буквально, ведь щеки были яствами покрыты, а чтобы прожевать — слова глотал. Запил и возмутился: — Не нравятся пошлины! Нашлось же! Наши воды мутнеют, надо нанимать охрану нормальную!
— Зато предателей пересажаем, — в ответ там было бодро. — Небесные ж тоже охраняют, а требуют налог живыми. Так пусть испорченных заберут.
— Всех контрабандистов не переловить, — ещё донёсся голос от того, кто взмахивал рукой в манере, мол, всё это бросить надо. Затем взял листик, написал там что-то; положил на тарелку, постучал когтем. Тогда в столе всё шелохнулось, чтобы спустить тарелку на этаж. Чуть позже оттуда поднялось другая пища, холодная. Возможно, пыл так остудить гость пожелал.
— Уж лучше так, — ещё одна особа решила высказать своё негодование, да и поддержку другу. На лице её чуть меньше были усы, да чешуя по цвету менее ярка. — Ещё б своих детей отдать негодникам на растерзание куда-то далеко! И не родные воды защищать — чужие! Эхоаль верно всё решил.
Последняя из фраз её завершилась с тем, что некоторые из гостей повернулись и кивнули в сторону царя, в признание. Перевёртыш молчал, чуть им кивнув ответно и думая о том, как жизнь испортить напоследок всем наглым существам на пире этом.
Момент случился. Вернее шло к нему всё, когда, решив между собой вопросы, пирующие постепенно уходили. Дела ждали.
Одному из всех же понадобилось остаться.
— Раз мы остались один на один, уважаемый Цеперл, — обратился тот к царю. Коронованный, разумеется, чуть склонил голову, предлагая продолжить речь. — Надеюсь, наше предложение в силе.
— Конечно, конечно, — мерно подтверждал перевёртыш о том, что он помнит о сделке. О которой, разумеется, слышал впервые.
— Раковины сампту прибудут с рассветом по нижнему потоку, — гость увёл взгляд и потёр костяшками пальцев о свой наряд, что выдавало его настроение. — Стража, конечно, знает, что ей надо заняться другим делом…
— Вполне, — кивал коронованный. — Однако во многом я передумал.
Взгляд гостя изменился, как и жесты. Его словами ошпарило. И тогда царское лицо подошло к нему и по плечу похлопало.
— Не хочется мне однажды прослыть предателем, — и засмеялся голосом низким. Гостя отпустил. — И тебе не советую.
— Возмутительно! — в ответ тот ногой притопнул, эхом своих шлёпок по комнате пройдясь. Гость сам бы то сделал, ища все намёки на нереальность происходящего. — Бросать слова в болото! Немыслимо!
— Это называется ответственность.
— Кажется, многоуважаемый Цеперл забыл, как сильно зависит от совета, хранящего тайну.
Их взгляды встретились. И как легко было перевёртышу увидеть, что именно хотелось сделать собеседнику. Кипел он внутри себя гневом, и паром стали рассерженные мысли, читаемые, где и в каком месте будет суд.
У них жемчуга как основная плата. Вместо чеканки постоянной — фермы. Но алчность всё та же. И чувство власти, словно есть всё, коль достаточно увесистый шёлковый мешочек на поясе.
Стук. В затишье он стал громом. Открылись двери, впустившие звуки шагов в помещение, с эхом идущих по полу, стенам, шлёпающих широкими ногами с плоской подошвой обуви.
Даже у разговоров есть своё время, и когда оно, договорённое, заканчивается — приходят обязанности. Причастные к диалогу делают вид, что ничего не было. Разумеется, лучше всего это даётся тому, кто привык менять роли. Гость же в голосе лишний раз стучал рядами клыков; пусть и отвернулся, уходил, но это было слышно. И видно, как жестом подозвал к себе кого-то прежде, чем пропасть в дверях.
Носящий же корону ушёл в другое место, где ждал пир его, и зрелища, и дамы. Последние его не интересовали собой, но танцевали хорошо, что не мог не отмечать он, не мог не похвалить. В голове же верёвкой планы шли, плелись из волокна мыслей, образуя сцену для грядущего. Правда трещала в голове его картина. И чувство постепенно узнавал, а потому внимание происходящему отдал он полностью, ожидания перемен всего.