Большое помещение, свободное и светлое, вмещало нескольких живых душ двора и ближнего круга, и танцовщиц десяток не один. Их чешуя бледней была, был меньше и поосторожнее рострум. Усы малы иль не были совсем. И те, кто в очереди были к представлению, взаимно помогали приводить себя в порядок, но лишь малость: весь образ создавался за кулисами, а тут поправят чешуйку, потерявшую блестящий лак.
Они амфибии, млекопитающие, но отличались, и потому скрывали поясами свой живот. Живот скрывали многие из здешних, танцовщицы же — чтобы не мешал.
На их плавниках блестели золотые кольца. Звон доносился, когда в движении картины создавали, когда дёргали плавниками в такт музыке.
Он смотрел на них. То, как ногой или рукою совершают шаг. Словно воздух для них — вода, под которой они медленно движутся, плавно, когда не нужна спешка. Как левиафаны, пробивающиеся в толще вод. У других танец был похож на хищность, агрессивность: на акулу, учуявшую кровь, свою добычу, которую вот-вот растерзает.
Трели колокольчиков стеклянных. Некоторые созданы для того, чтобы менять правила, вносить хаос в порядок, и актёр наконец мог почувствовать, ощутить в полной мере это нагнетание, которое даровала душа новая, явившаяся на этот пир. В празднике, где все украшены золотом, жемчугом, в шелках алых, фиолетовых, она — гостья-чужестранка — в чёрном с головы до ног, что только глаза видны, душу пронзающие взглядом одним верным для неё — стеклянным.
На голове её двумя большими колпаками шёл убор, такой же чёрный. Он был похож на толстые рога, грозящимися остриями, стоило ей слегка поклониться. Тихие её движения. Одеяние — ни то балахон, ни то платье, где силуэтом была ткань плотная, сокрывшая всё тело; но множество лент и платков следовали за ней, за движением рук, кои в перчатках были. Блестел слабо их материал, их бархат.
Также сокрыты были ноги, ступающие в ритме рваном по полу, коврами узорчатыми укрытому. И удивительно то, что он от движений её не тлел и не горел. Каждый раз, когда носок ведёт по ворсу — чувствовалось тепло во всём окружении. Будь пыль рядом — заслонила б взор в вихре да танцевала б с гостьей, словно дуэтом.
Места мало было для танца её. Ленты, руки обнявшие, скользили по воздуху звонко, пронзали пространство, цеплялись за окружение, гладя или стегая всё попавшее под их влияние.
Так столы лишились ножей. Звонко они падали на пол, ложились лезвием к небу, спрятанному от взора потолками высокими.
Кто-то вздыхал, кто-то вскрикивал. Это едва ли перебивало звон.
И это не перебило танец гостьи.
Одежда останется цела и чистыми от крови будут ковры. Неизменен ритм, движения её, скользящие по граням чёрным бархатом. Не заденет их, иль, задевая, не даст им тронуть себя. Даже будь это капля в океане — осталась бы дома, а не волной покинула б глубины.
Взгляд гости неизменен был, всё на одной цели — смотрел хладом на коронованного ныне в кресле, роскошью расшитом.
Когда прошло время, когда звёзды изменили своё положение на небе — они встретились вновь, но уже на совершенно другом месте. Подальше от пиров, от чужих ушей и глаз.
То было большое дерево, низкое и очень древнее. Крона его широкая, полусферой перекрывала небо листьями пурпурными. И корни его меры не знали, впивались в землю жадно. Те корни, у которых сидел скинувший чужую оболочку монстр, отвернувшись от мира. Таким увидела его гостья в чёрном и долго наблюдала, как заставляет основания дерева подняться — словно зачарованные движением дудки змеи, шипящие, и по воле чужой одна за одной вновь усыпающие, перед этим обняв скелет; пробираясь под рёбра его, между ними, цепляясь за кости большие.
— Оригинально, — прокомментировала Мэтью.
— Хотелось подстроить мне совершенно иное, — отвечал Архонт, перекидывая из руки в руку череп, — но мысль изменилась. Без всяких проблем я могу подставить возмутившегося моей ролью, но этого будет мало, — он остановился. Обе руки крепко держали череп, в глазницы которого он заглядывал.
— И тебе хочется, чтобы они думали, что он как несколько лет откинулся. Страха хочешь?
Падальщик одобрил это предположение, и в знак этого протянул последнюю часть царя корням. Они его забрали, вместе с короной, которую Архонт с лёгкостью отринул. Скрипя корой, шурша ветвями.
Они стояли так, наблюдая за деяниями чужой волей пробуждённой природы.