— Мэтью, это что?
— Такова традиция драконья — принцесс красть.
— Это гарем.
— Видимо, чтобы не скучать в ожидании рыцаря, — развела она руками, что ленты запели о воздух.
— Брать будете? — вмешался торговец. Вместо ответа Архонт молча вернул картину на место и быстрым шагом устремился вперёд.
И так через ряды до космопорта. Как Мэтью явилась на эту планету — так и собирается покинуть. Архонт же совершенно иначе прибыл, а потому следил за отправлением. Гостей других систем было мало, ровно как и желающих на этой планете путешествовать по другим.
Прежде, чем зайти в двери ковчега, она оглянулась, чтобы встретиться с ним взглядом. Где-то за пределами планеты она снимет сокрывшие её одеяния, но только чтобы вновь укутаться в бинты и униформу. Есть только неизменно холодные глаза, смотрящие сквозь время и пространство, пусть даже на них появляется мешающая видеть всю ленту событий катаракта.
Она сказала, где их следующая встреча. И он покинет мир позже, когда будет уверен, что конец его спектакля произойдёт торжественно.
Глава 34. Последний обман. Картина II: Клинок в плетениях вилицы
Редко когда неподвижная вода кристально чиста, и это явный показатель искусственности пруда. Но искусственность не всегда синоним плохого, подделки, если оно создано искусством. И также тут маленькие фонтанчики журчали, когда вода по ним, как по ступенькам, лилась к центру.
Свет дня звёздный стекал на гладь, игрался в волнах малых, бликовал на камни и широкие листья растений зелёных, которые обнимали собой окружение узорами стеблей замысловато выросших. Он проникал под воду и тревожил своим теплом чешуйки белые, бегая по ним, следуя движению тела. Даже когда плеск и волны говорили о том, что воду покидают, когда капли стремительно падали, звонко в пруд и по камням или глухо об землю, то блики продолжали скользить по острым граням белым, да греть их. Исследуя тощее тело с толстой кожей — единственная причина, по которой не проглядывали кости. Но даже так хватало грубых массивных пластин, куда более напоминавших кости; органический экзоскелет на рёбрах, на руках и ногах.
И белые пряди прилипали к фигуре тонкой, но их сдвигали когтями; голубой пламень, пусть и казался иногда холодным, всё ещё оставался обжигающим, сохранял свою природу, вне зависимости от того, как его воспринимали. Он освобождал от тяжёлой ноши голову и спину.
И всё это безобразие сокроют сначала штаны широкие, золотые, с тканью тонкой, мягкой и блестящей из-за света с небес, подобно чешуйкам. Перекроют штанины лодыжки, чтобы только когтистые пальцы, по земле ступающие, мелькали; толстый пояс на талии узлом ляжет. Затем халат длинный, с широкими рукавами, в сей раз цветом белый, да с золотой окантовкой и узорами плюща; того же материала.
Звуки приятные, как и атмосфера. К несчастью, даже такие небольшие радости приходится покидать. И, смотря на воду глазами света голубого она не знала, как скоро увидит ещё раз это место; действительно не знала.
А оно спокойное. Вся планета. Потому встреча должна была произойти именно тут, в ближайшее время. Спешить Мэтью не собиралась, хоть и двигалась к цели, а именно — через зелёные коридоры к столику, где её уже ждала тёмная фигура.
Открытое пространство на несколько метров, а растения сродни ширме; не будет лишних глаз, наблюдающих за ними. Иногда ходили существа иные, предлагали еду, приносили, но парой фраз и их просили оставить две забытые души один на один.
— И вот, мы вновь встретились, — своеобразно приветствовал Архонт, — как ты этого и хотела, Мэтью.
— Ага, и тебе не хворать, — она заняла плетёное кресло напротив.
Его приборы — вилки и ножи, её — палочки, которыми она медленно двигала содержимое тарелки. То было мясо, абсолютно обескровленное, потому полупрозрачное, а где слоями сходилось — белое. И за манерами Мэтью следил Архонт, ожидая слов; их не было.
— Что ты хотела узнать? Или, может, рассказать? — он склонял голову то в сторону одну, то в другую, следуя своим вопросам. И они вернули её внимание.
— Артефакт, который тебе нужен, — она откинулась на кресле, закинула ногу на ногу, принимая более удобное положение, — расскажи-ка о нём.
— Ты не знаешь, что у вас хранится, а потому упрямо мне не хочешь отдавать?
— М-м… Да. Верно понимаешь.
Он подцепил свой сырой кусок с тарелки, запил его вином и отложил всё мешающее в сторону. Коль это было общение за трапезой, то первое стоит подкреплять вторым. И, конечно, неискреннюю сладость речей перебивать терпкостью существующего напитка.