— Она сказала иначе, — Мэтью уже и выпивала из горла. По крайней мере она надеялась утопить бессвязные мысли, но ничего не работало, хотя тем количеством спиртного уже можно было много кого убить. И в этом плане то, что не убивало, сильнее её не делало.
— И ты ей без лишних вопросов поверила?..
— А кому верить? Тебе? С условием никому не верить от тебя же? Пххх…
— Я не доверял ей своё имя, покуда неизвестно, что таким существам от одиночества в голову вонзится.
Он хотел было открыть ещё одну бутыль, но замер. За этими движениями Мэтью следила: и коготь от пробки убрал, ведь штопор ему не нужен был, и саму бутыль осторожно в сторону поставил, словно боялся выронить из рук и разбить. И то, как он посмотрел на Айкисл.
— Откуда… ты об этой детали такое знаешь? — он промолвил.
— Она сказала… — слова Мэтью были громче, но их оборвали, повышая тон.
— Что она тебе сказала?
— Что ты хотел встречи!
— Это ты ей назвала моё имя?
— Ну да, и что?!
Тишина. Слова уходили из диалога в крики, а теперь это крещендо оборвалось.
— Что с того? — закатывала глаза она, говоря уже слабее и тише, как от усталости. — Позвать хотела значит она. Разница?
— Ты… гм…
Он не продолжал. Без эмоций взирал на неё, от чего по спине Айкисл прошёлся знакомый холод, который она считала забытым в веках. И вместе с этим чувство, что, вероятно, когда-то ей доверили гораздо больше, чем она знала или осознавала. В совокупности это её сковало.
Мэтью посмотрела на него, в потерявшие всякий блеск и сияние глаза, словно у него не было ни единого повода как-то отсвечивать. Что-то, что отвращало его даже от вина, которое он всегда любил больше всего; хотя бутыль эту он и ценил, коль не хотел разбить, или так была уничтожена надежда её испить.
Она так просидела ещё долго. Когда он уходил, то произнёс одну фразу: «Надоели мне твои игры». И произнёс то тихо, монотонно; хриплым был голос низкий. Таким стал и ветер — медленным и приносящим звуки рокочущие издали. Испортилась погода. Но без дождя был гром, без сияющих игривых молний.
Холодно. Всё происходящее отражалось и умещалось в одном слове, пронизывающим пространство острыми струнами, инеем покрытыми.
Она покинула удобное место, чтобы сесть на камни среди трав высоких, да потревожить плющ, обнявший окружение; цветёт природа, как летом вечным. А Айкисл и всё ждала дождя, которого не было, скинув перед этим халат, чтобы не только зрением понять его начало. Мэтью не знала, когда он рухнет с неба: вот-вот или позже, мгновением или через час. Сейчас? Нет, показалось. Она не видела. Вздрагивала от внезапного изменения ветра, словно ждала ещё, продолжения. Как слова, которые не завершили. Но, как и разорванное предложение, воды небесной после грома всё никак не встречала.
Глава 35. Решения проклятых
Камни соберут следы в память о прошедшем. Они — холодны и темны, следы — бледны от острий и жаром сплавлены местами. Там всё ещё горел голубой пламень. Длинные полосы, слабые, но неугасающие, время от времени пляшущие.
И над планетой — далёкие звёзды, которые наверняка для кого-то сложились в созданий причудливых, чтобы быть на карту нанесёнными. Мэтью протягивает к ним руки, смотрит через когтистые пальцы на бесконечный чёрный купол.
Далёкие. Временами она думала о том, в какой момент её восприятие мира поменялось, особенно касаемо них. Сияют, приносят свет, который едва освещал это греховное место. Её пламень с этим справлялся лучше, но заодно и пугал создание у её ног, на которое ей абсолютно всё равно.
Только телу этому не взаимно такое чувство было. Лапы широкие с опаской держали ноги её, да лицо-маска из кости упиралось в них; там были пластины грубые, там и чешуйки острые, которые терзали голову провинившегося, коль он тёрся об исхудавшие икры. Как палками забитый зверёк, от которого добились послушания; слабо скулящий. Где-то у коленки ошиваться осмелился, слишком активно вымаливать внимание, и это её раздражало; освободив одну ногу когтистую — наступила на лицо и резко двинула к лодыжкам, к ступням. И тело это от неожиданности там и остановилось.
— Думать мешаешь, — проворчала Мэтью.
— Уговор, — донёсся хриплый голос. Он пытался быть твёрже собственной, покрытой мехом, половины тела. Твёрже, чем его порезанная после всех деяний тёмная блестящая кожа, не выдержавшая участи соприкоснуться с абразивной драконьей шкурой.
— М-м… Точно ж…
Разговор вынуждал её оторвать спину от камня, но грубой чешуйчатой коже он не вредил чёрными острыми краями блестящими; он страдал сам и ломался, трещал от всего, что творилось тут, трещал под её рукой, которая впивалась для опоры. Когти обращали твёрдую землю в пыль.