Белая ткань мелькнула на полу. Ковёр был взрыт когтём.
Архонт медленно открыл дверь, со щелчком и хрустом. Скрип. Полумрак, едкие запахи, смешанные с металлом. Свечи, тающие не первый час и увившие воском свои изогнутые подставки и дорогие столы, и платочки последним не помогут.
И внимание не на то: обходит взглядом центр, смотрит фон. Вся пляска, красота в ином. Всё ж привлекла. Там белое создание, как прыгающее на чужих ногах и водящее руками по телу. Так плавно и быстро, касаясь лишь кончиками пальцев, скользя, со скрипом и треском, словно рвалась бумага или ткань.
Архонт закрыл дверь. Щёлкнул замком.
— Тебе подобное совершенно не стыдно? — он ворчал первым. Хмурился, рычал. Белое создание даже не дёрнулось, но активно опустило руки на охмурённое тело, изгибаясь за действием следом, прогибая своё туловище, подобно натянутому луку.
Их речь была не кричащей, а ворчащей, и шепчущей, дабы никто не услышал их птичий замысел. Их правды.
— А мне довелось сразу твои глаза фиолетовые увидеть, — белая фигура повернулась корпусом и протянула окровавленную руку с чёрным куском в руках. — Ливера не желаешь отведать?
— Как можно так не любить себя, чтоб перейти на быстрое питание? Я уже и молчу о «пользе» этого кусочка.
— И вот, ко мне явление твоё, опять меня же осуждающее.
— Мэтью сказала, что у тебя есть по её делу информация.
— Ааа… Вспомнила обо мне она…
Павлин какое-то время посматривала то на Архонта, то на тело под собою, а затем потёрла окровавленными руками и без того окровавленное лицо. Густая кровь стекала по удлинённой шее, гнездилась в ключицах и окрашивала крупную птичью грудь мелкими ручейками. Внешние мандибулы, прикрывающие рот, потянулись к руке, чтобы счистить ошмётки взрытой острыми когтями кожи. Помогало слабо. А что до взгляда: уже не тусклый, не чёрный цвет, а налитый красным оттенок роговицы, склер, радужки и чуть тёмного зрачка.
— Но всё равно меня-то зачем осуждать? — голос был притуплён о руку. — Убиваешь властливых и радуйся, только не подставляй меня.
— Неужто проблемы были?
— Хотели сравнить отметины на костях с моими! — от Павлин последовал оскал с теми самыми виновниками: крупными зубами-иглами. — Но признаю, искусство с тобой на века. То изображение… Такая изящная скульптура из костей. Как та палка проходит через тело, а скелет её обхватывает…
— Это был кусок дорогой кровати.
— Изящно, да, — шёл ответ Павлин, помедлив в рассуждениях в голове: — В иной день мне пришлось бы захватить внимание и образом таким.
— И ни капли стыда у тебя перед едой так раскрываться, так плясать! — он размахивал хвостом. — Позабыв о том, кто ты, кто мы.
— Но ведь то было так подло по отношению ко мне! Как и сейчас. Мне так желудок сводит…
— А может, хватит таиться среди мяса, мясосборников, и выбрать что-то более здоровое?
— Ох, лишний раз выслеживать, — Павлин издала вздох и медленно вытянулась по разодранному телу, лишь больше измазывая густое оперение в останках. Хвост медленно плыл, шелестел, извивался змеёй, коброй с капюшоном — то перья. Руки взялись за голову еды. Раздался сильный скрип и хруст. В затишье заключение: — Тут сразу понятно. Кто с совестью, когда сюда приходит? Чья душенька чиста, когда вопит грязь и хватает да хвастает властью и ресурсами? А искать, искать… теперь это не для еды; работа. Ищи нам, Павлин, ищи, а там тебе защита. Ах, Организация, всегда так не вовремя. Ещё и тебя позвали на упрёки обеденные.
— Фу. Из нас я трупоедством занимаюсь, но даже здешний сброд не трону. Как сотню раз перегнившая падаль, сгоревшая на солнце, ничего не держащая в своих костях, трещащая пустотой.
— Оу… От тебя льётся разочарование мною. А услышь, что тут не просто одно здание, тут целая система…
— А это — главное, — улавливая смысл речи, Архонт сложил руки на груди и прислонился к стене, освобождая для удобства крылья. Он всё смотрел на создание, за которым пришёл не по своему желанию.
— Лучше! — тихо воскликнула Павлин, расправляя перья и хвоста, и крыльев, и головы, цокая мандибулами. Её действия были нежным шелестом, похожим, как тогда на сцене, но ныне не так ярко. Яркостью были омрачившие белое тело пятна. Яркостью были звенящие слова настоящего желания, правдивого первородного инстинкта: — И «самый главный улья тленного» сейчас тут.