Мэтью перешла в сидячее положение, почёсывая густые волосы и гриву на удлинённой шее. Она перебирала в голове мысли, смотрела на тело рядом с ней, которое вилось оживлённо: чёрные щупальца с когтями чуть ли не окутали вокруг, создавая гнездо, но это — следствие страха. Она оставила на нём так много рубцов и следов, что стоило хоть немного отдалиться от владелицы их — случится пожар. А мех слишком хорошо горит.
— В це-е-елом, — протянула Мэтью, — если уж ты ещё жив… — и она косо на него посмотрела. Зевнула, клацнув белыми клыками в чёрной пасти, и продолжила: — Напомни, Карси, что именно тебе там грозит?
— Издеваешься?! — выпалил он, избивая всеми конечностями окружение, что поднимало пыль. Одна из конечностей воспламенилась, из-за чего он взвыл и ею сильнее всего начал бить оземь, лишь бы унять боль.
Мете же было смешно.
— Точно! Лататель. Аисимата, — произнесла она, и тогда Карсинэл дёрнулся. — Она хочет твоей смерти.
Она хуже видела так, как привыкла видеть, а потому отвыкла следить за своими мыслями, за последовательностью их. Уже и забыла, что именно подтолкнуло вернуться на отрезанную от звёздных систем планету-опухоль. Знания Павлин ей помогли ранее; помогли и тогда, когда она вновь остановилась перед клеткой отчаянного Архитектора. Гадала, как долго после неё он сходил с ума в темноте, лишённый даже сияния собственных глаз; а сейчас эти жёлтый, синий и зелёный на неё смотрели, вздрагивая острыми квадратными зрачками.
Она тогда открыла двери только руками, сминая металл под когтистыми пальцами, чтобы увидеть тушу, забившуюся в самый дальний угол, подальше от этого ужасного скрежета. Мэтью помнила, что сказала тогда: «Хочешь сейчас для себя пожить?» — и слова эти произносила через смех. Так легко оказалось убедить запуганное существо в своей правоте, что слишком поздно она поняла, что этим самым повторяла чужие шаги. Как когда-то.
В голове гулял туман куда хлеще, чем тот, которым смертные только могут исказить сознание своё всем тем, что на грани, да способно убить их, уничтожая, следом за разумом, тело; расщепляя. В отличие от них Мета не знала, когда закончится её, да чем обернётся. Если у неё и появилась возможность жить здесь и сейчас, настоящим временем, моментом, то она сего не умела.
Она поднялась на ноги, когтями скребя твердь под собою. Что уши длинные, что хвост, из-за худобы её тонкий, дёргались, и второй был более резким в своих движениях. Только грива плавно положение меняла, словно текла по спине, пока Айкисл шла. Да две прядки длинные плелись рядом.
— Латателям важно то, что в настоящем. В их настоящем, — начинала она речь свою, потянувшись и пространство оглядывая. — Значит, надо им доказать, что твоя наступила.
От тех слов Карсинэл дрогнул. Вероятно не осталось такого её действия, которое он пережил бы стоически. Четыре челюсти звёздоподобного лика дрожали, стучали зубами, терзая что-то внутри себя; возможно, собственное дыхание, кое и означало жизнь и душу. Когда-то он был зол, но ему внушили страх, сейчас же — трепет и надежда разбавили его самочувствие; абсолютная зависимость.
— Что угодно, — выдыхал он, не ведая, на что согласился.
— Ты убедил меня, а теперь — убеди и их.
С этими словами она вытянула руку — когтистую лапу — и сжала, словно готовая ударить. Взмахнула — и окружение треснуло; разбилось, как хрупкое стекло. Будто всегда ночной бескрайний купол был стеклянной полусферой, через которую теперь доносился потоками свет небесный звёзды ближайшей. Но не только небо разбилось. В нескольких метрах от них паутинкой прошёлся треск, являя собой стену, кусок зеркального лабиринта. Выбитое окно в пространстве и времени, и разбила его тёмная туша, изнутри; тот мир что-то отверг, выкидывая в этот.
У того создания сгорбленного был мех и большие лапы. Чёрные щупальца лежали на земле без сил, а голова, держащая маску белую из кости, с трудом поднялась, являя три разносветных глаза. В следах тёмных крови голубой, слепившей мех в грязные комки.
Он что-то пытался сказать, но Карсинэл не слушал. Ведомый одним желанием — он накинулся на того, кто был так на него похож. Это были крики, скрежет, летящий во все стороны мех, за которыми, никаким образом не вмешиваясь, наблюдала Мэтью.
Как и за тем, как монстр замер. Остановился он не на одно мгновение, смотря на тело перед собой, под собой; на свои лапы. И ощущал он, как страх за собственную жизнь уходил, словно проклятая метка была снята с его души; но это чувство заменил ужас осознания, который отвечал, почему его копия пыталась лишь защититься. «Не верь ей!» — те крики, которые застряли в его черепе, его же голосом.