— Будь проклято… Проклято! — и на всём фоне были скромные попытки как-то ругнуться. Сдавленные.
Говорят, что ругательства облегчают боль. Но, сколько она не пыталась, чувствовала вместо этого только стыд. Возможно, что в основном её терзала боль иная, а не тела; для души, наверное, другие средства есть.
Глупые чувства. И те она могла проявить только здесь, покуда ни души на этой проклятой планете не было. В одиночестве.
Шелест.
Она тотчас заткнулась, схватилась за клинок около себя, обернулась. Дыхание её редкое, затихающее. Осматривается, взглядом бегает.
Никого.
Она всё ещё была готова к бою. Даже если практически лежала, не могла подняться. Готова была даже к попытке вонзить клинок в потревожившую её тушу.
Тихо. Вероятно, это были проделки ветров, но верить нельзя ничему; она не могла просто так положить клинок.
Раны зарастут. С болью, вскоре, не оставляя позорных шрамов, которые — результат её ошибок. Следы пожрёт огонь. Он — защитник памяти её, которая внутри тела записана с самого первого вдоха. Пускай он был тем, кто изменил её и проклял, подобно многим другим; таково их благословение.
Когда стало действительно тихо, когда раны покинули тело — она покинула это место, оставляя позади то, что испортила кровью. И это место вспыхнуло синим, когда она сделала лишь несколько шагов.
Из ещё цельных одежд — всего ничего. Но новое предназначение очень скоро отбивает всякий стыд о телесном, покуда он становится бессмысленным. Оно похоже на клинок в ножнах, на пистолет в кобуре, на яд в пробирке — бессмысленно стыдиться того, чего следует бояться.
Всё до края мира, и где этот край — определяли мрачные следы на сырой почве, покрытой туманом, чтобы глаза не увидели раньше времени. Этот край определяли те, кто жили на этой планете — когда-то, ныне, после; вне времени же атмосфера будет одинаковой: здесь путь заканчивается, упираясь в иную сторону.
Здесь камень, который землю пронзает. Камень, который трещит от прибывшей, ведь она назвала своё имя на языке тихом. Плита. Монолит, принявший отпечаток её кода.
Всё, чтобы оказаться спустя шаги и говоры в запертой комнате, полной мрака. Лопатки с самого первого дня учились привыкать к холоду камня.
Опять в одиночестве, но куда более гнетущем, покуда осознание нахождения среди сообщества — усугубляет. Это был не первый её год, но всё ещё она считалась той, которой стоять на самой нижней ступени в иерархии. Ни с кем за это время она не завела хоть какой-то связи; хоть что-то, напоминающее банальное знакомство, не говоря уже про дружбу. Нет, не было с этим проблем, лишь одно слово характеризовало состояние — привычно.
Привычно одиноко в толпе.
~~~
Это всегда было. Привычно, даже когда их небольшая группа под крылом старшей отправилась на очередную планету, да и это было дежурством, пускай и с риском. И он был ей уже знаком. И в летальном исходе.
«Каково это — отличаться от других?» — спросили её когда-то давно, когда она только ступала в тёмно-мраморный зал. Впереди её ждала чаша, полная синего пламени, а вокруг — совершенно разные тени, тоже когда-то прошедшие тот путь, который стелется перед нею. И тогда она ответила: «А как должно быть?»
И сейчас не менялось. Команда была разнородной, и прятали они свои лица за капюшонами, скрывали тела плащами; все они были чужими тут. Гостьи. Тени этого мира. В их сторону и не должны смотреть, их не увидят. Даже когда они гуляют среди толпы — толпа расходится, не глядя.
Их группа искала отклонения. Отличия. Опасность. Болезнь, которую нельзя исцелить. И они должны работать сообща, но… статус выше получит только одна из новобраниц. Последняя. И то, если останутся жизни, которых меньше, чем у кошки.
И всё это не было причиной молчать и предавать, покуда собственная жизнь зависела от помощи. Или одна, или — никто.
Они искали. Шептались, и речь их была для окружающих ветром. Едва уловимые отзвуки, похожие на зов, на который могли повернуться, но ничего не заметить.
Её взгляд также скользил. Формы, говоры, лица.
Взгляд.
Силуэты мелькали, ходили, но ей пришлось замереть. Её видели. Тонкий холод зародился где-то в горле. Из-за чужих глаз. И они также сокрыты капюшоном были, но тёмным, разодранным, с лоскутами от ветра пляшущими.