«Больше не пить», — говорит она себе очередной раз, обходя стороной большие следы на земле. Она понимала, что врала, но утешалась, что выбрала один яд, но не тот, который обычно в фильмах просят перед смертью.
Следов было много, каждый раз — разные, что говорило о нескольких созданиях или об одном очень опытном. Мета искала следы на земле, на деревьях и в сломанных ветвях, коль внезапно открытым становилось в густом лесу небо.
И она увидела гнездо. Высохшая земля, из которой торчали пластинами камни, подобно большой розе пустыни. В центре — бурлящий чёрной жижей пруд. Об этом Мета знала, близко не подходила. Обошла по периметру, вглядываясь в чрево. Слишком большое; слишком долго опухоль росла.
Ветер вился среди оставшихся деревьев, разносил от мёртвого клочка земли запахи, напоминающие цветение черёмухи. Затем запах мёда. Тянуло сладостью. Нет никакой разницы между чумным гнездом и цветущей раффлезией — их отличием была диета.
Руки Меты легли на рукоять. Ей не нравился исходящий вместе с бурлением шёпот. Слова на языках чуждых, незнакомых, трещащих металлическим скрежетом и поющих прекрасным пением птичьим. Эхом тонкие голоса дрожат, низкие — сотрясают редкими вдохами окружение, как биением сердца; и хлопки следом, порывами выходящий воздух и жижа откуда-то изнутри.
«Пришла… Пришла… Пришла…»
Это было тонкое дрожащее пение.
«Тьмы исчадие, пламени палачея… Беспощадна и в проклятье тлеет…»
«Ты — проклятие… Ты — проклятие…»
— Заткнись.
Песнь прекратилась. Только бурчание, шелест и хлопанье ответом.
Такого размера гнезда Мета ещё не видела. И то, чем являлась чума — было ли что-то ещё за этой чёрной жижей? Попытки осознать это как форму, в которой они являлись, никогда не заканчивалось ни чем хорошим. Им пытались дать определение. Перевёртыши, метаморфы, наниты — каждый из пунктов был мимо. Чума была другой, она — ломала пространство и было неясно, откуда явилась, чтобы были такие последствия. И сейчас, над гнездом, зияли трещины, единственные белые, сияющие изнутри.
Всё это время Мета не спешила. Мешкала. Интуиция или логика, но всё кричало о том, что за гнездом должны следить.
«Верно, ве-е-ерно…»
И тогда охотница осознала многое. Это не мысль, покуда они — долгие. Это — резкая вспышка воспоминаний, сплетённых между собой.
— Покажись, ну-у-у! — провыла Мета, передразнивая шумы чумы.
И в следующий момент Мета отскочила от гнезда. Чёрная жижа поднялась к небу, взмыла как гейзер, замерев после бесформенной кляксой. Изредка это пролитое на пространство пятно густого кофе меняло положение и образ, чем нередко тонуло в трещинах и складках неба; и возвращалось, клубилось, как дым. Затем — сжалось, напоминая тонкий ствол дерева, от которого в гнездо уходили корни, а к небу щупальцами тянулась крона. Ещё одним воплощением стал странный шар, мерно текущий из центра в гнездо, пустея, подобно песочным часам; и когда последняя песчинка-капля звонко упала в чрево — раздался плеск. Нутро покинула чёрная смолянистая фигура, чертами слишком близкая к Мете.
Фигура слегка протянула ноги и наконец опустилась на землю. Тогда от неё и отошли провода-нити, лианы-трубки. Нет точной формы — кривое подражание воительнице.
— Ох, — раздалось трещаще-булькающее эхо, — смертница хочет поговорить?
— Не, ну я могу просто прыгнуть в этот бассейн, мне-то что, — хмурясь ответила Мета. Следом услышала бурлящий смех, на который повела длинным ухом. — Мне, конечно, любопытно, но бессмысленно слушать чумовые россказни.
— Чего узнать хочешь? — подобие головы склонило существо; там глаза асимметрично открывались, с хлопками моргали, смотрели на пришедшую.
— Давай-ка мотивацию. На кой ты уничтожаешь миры?
— Уничтожаю? Зачем? — шелест-шипение вторило. — Я существую.
— Гм… Резонно, — Мета пожала плечами. Это не было тем, что она ожидала от ожившей напасти. Не какое-то сверх-существо, а нечто примитивное.
— Ты тоже уничтожаешь. Нас.
— Кому-то ж надо останавливать…
— Ты отбилась от них, — перебил речь Меты урчащий голос. Плывущий силуэт подходил к воительнице ближе, она же — сохраняла дистанцию. Голос утробный эхом пел: — Отбита… Забыта…