Они медленно снижались. В облаках теперь не нужно задерживать дыхание: они были над парящими созданиями. Мчащаяся над её взглядом большая вата, рыжеющая от заката, к которой Мета тянула свободную живую руку: тяжёлое вещество, оседающее на кисти холодными каплями стекающими, потоками ветра сдуваемыми. Рука её подобна гребню, разрезающему поверхность воды, или мечу, вспарывающему брюхо небесного кита, полного воды, а не крови. И будь он темнее, а атмосфера тяжелее — обрушился бы ливень на землю.
Шлейф переливающийся, ленты полупрозрачные, отражающие тёмно-белое пятно и красноту закатную, рыжину, пурпур вечерний. Мета опустила руку только когда даже ногтём не смогла коснуться иллюзорной мягкости и лёгкости небесной. Махнула им кистью, как прощаясь, затем совсем зарывшись в балахон и рассматривая. Архонт неравномерно снижался: то в одну сторону кренил, то в другую, что сравни качания в колыбели. И холод только способствует сну. Она нагрела спину, а в правильном положении за густыми серым мехом не дует в уши.
Далеко-далеко, как простыня редкая, перистые облака, теряющие облик раны, синеющие, слабеющие. Не перекроют более прорехи между густыми братьями, откроют взор чернеющему небу и его звёздам, яркость набирающим. Ближайшие виднелись ещё днём, но теперь пустота заполнялась бесконечной россыпью, и неизвестно, скольких свет ещё не дошёл и насколько небеса белы сиянием, а не черны пустотой.
Постепенно пространство разрезали острые кроны-шпили деревьев хвойных. Теплее воздух, ярче четвёрка разнофазовых лун, пропадающих за стволами и кидающих от них тени. Мельтешение, рябь. Плеск воды, над которой они летели. Архонт наверняка какой-то конечностью и касался глади, коль встревоженные капли взмывали в пространство прежде, чем рухнуть и потревожить обитателей подводных окончательно. Рыба подскакивала и летела на широких плавниках над водой, рядом, этим и заметная.
Приземление Мета поняла не сразу — настолько плавным оно было. Приводнение, но и воды она не почувствовала на себе. Остаток времени Архонт плыл, едва перебирая конечностями, в основном задействуя хвост, тем самым не тревожа попутчицу.
— О чём мысли твои? — раздался его тихий голос, но в окружающей тишине звучащий громыхающим. Вопросом своим он перебил стрекот лесной и шелест трав, ветрами движимыми. Крылья его всё ещё были колыбелью её.
— Да… Ни о чём, — не сразу ответила Мета, медленно, всё также ютясь на спине наставника; так и не скинул. Она смотрела на небо, что и стало причиной единственных слов: — Звёзды красивые.
~~~
В голове гуляла пустота долгое время. Действия Меты были заучены, а потому о них она практически не задумывалась, когда сжигала черноту. Из памяти все недавние события вышли куда-то на фон, на задний план всей картины её треснувшего мира. Она наслаждалась пищей и прогулками, впервые за долгое время. Некоторых спокойных и мирных потрясений не хватало, чтобы освободить свой разум, а потому сейчас жизнь свою она принимала полностью как только могла.
Без проблем слушала слова наставника, которые касались вещей приземлённых; вероятно, он понимал, что делал, и не вытаскивал фон на первый план. Они гуляли по тем мирам, по которым хотела Мета, и о мирном городке отдалённом она помнила. Архонт был рядом с ней, когда она копалась в чужих головах так, чтобы колокольчики в кармашке не зазвенели. Хотя, прикоснувшись к одному из источников мыслей, она сама дрогнула и оборвала всякий контакт в сторону того черепа, золотые волосы несущего.
Наставник мало спрашивал об этом, хоть Мета и подозревала, что некоторые вещи он, как преследователь её, знал, а какие-то — таил, подобно той идеи с полётом, что вылилось в одно выполненное обещание.
Но последствие работало не так долго, как она желала. В один момент пришлось сгореть. Её руки, обе, вновь живые, но душа и разум стали полниться мёртвым прошлым; она стремилась его всячески заткнуть, утопить, забыться.
И наблюдал наставник, как она хмелела и мрачнела. Что было два долгих перерыва в общении, после которых взгляд её, сокрытый веками, становился грустнее. Древнее. Какие-то вещи, которые она не говорила ему; чертами общими произнесла однажды перед тем, как надолго второй раз пропасть: «Теперь мне стало многое яснее…»
Не спрашивал он, зачем и почему. В голове её гуляли тысячами обманами и правдами перед частоколом стены терния с плющом сплетённые.
Диалог начала она спустя полвека, когда к нему вернулась, явившись слабым отражением прошлой себя, созерцающий закат пустого мира.