Взгляд её упал на прошлое, как рыщущий колодца дно:
— Наставник, — произнесла Мета, — в тот день, когда Вы меня спасли опять. Тогда… Ваш меч.
— Что же тебя интересует в нём? — певучий голос произнёс.
— Всё, что древнее, то сильнее, но меч Вы в этом мире сковали. В тот день — в ту ночь — он выдержал клинок Госпожи Тьмы. Но разве был древнее он?
— Я оскорбил металл, — сказал Архонт, — и вместо вод для охлаждения его я окунал клинок в свою же кровь, ведь нет древнее в мире нынешнем меня.
— Я хочу сразиться. Вы никогда не использовали меч в нашем поединке.
Мета говорила уверенно, твёрдо. Голос был совсем другим, уже откинувшим из речей сиюминутные желание. Возможно, окончательно. Архонт это видел, но развёл руками на предложение скрестить драйхандер и копьё:
— Нет, дорогая моя ученица. Для каждого инструмента своя цель, и за сим негоже тратить наши времена на столь опасное занятие. Ты научилась у меня многому, а на данный момент тебе этого хватит.
— Я понимаю, что это не страх и не глупость, — настаивала она, — но почему только тогда Вы его достали? Цель только в битве с божествами?
— Почти, — кивнул он. — Ты близка к ответу, что говорит ещё раз об успехах. Суть несколько в ином, но нет существ сильнее Высших Господ, коль то не Бездны иль Пустоты, но с ними всякое сражение бессмысленно и обречено. Есть для меня ещё один противник златорогий, но и ему не увидать ни сил моих истинных, ни меча. Клинок мой — инструмент, что, скованный в бесчестье чести ждёт, и потому негоже обращать его на падаль. И сам я, каким бы Падальщиком ни был, не подниму клинка на тех, кто мне не ровня. На мясо есть ножи и вилки, а на исход совсем печальный — достаточно клыков.
~~~
Она крутила в воспоминаниях слова. Нет, он не оскорбил её, не ставил на один уровень с едой, но Мета ему действительно не ровня. Конечно, ей хотелось доказать иное, и это обращало окунуться в мир стекла куда сильнее, проводить там время; но есть ли в мире это стрелка часов, которая пробьёт закат вселенной?
Отражение одно изогнутостью знакомым показалось, хоть краснотой облитое оно. Что не отнять у Меты — это любопытства.
И так стояла она в мире чёрным от копоти и масла, бурлящего в агонии огня от молний порождённого. Дышать в нём невозможно. Уничтожен он, и руки приложил к тому Архонт.
Мета стояла перед ним, ногой босой в крови от густоты чернеющей, неспешно утопая. И он напротив неё, опору находя в мече. Тот самый меч, за который он держался крылом; навершие острым было. Каков же парадокс: пронзил клинок тушу существа, чья клетка грудная, которая держала руки две и два крыла, разорванной была, шумела, как повреждённая бензопила. Архонт вдавил клинок сильнее, чтобы существо обмякло и голову на землю уронило, кусками стекла, пера и плоти утопая в грязи.
— Честь? — едва произнесла Мета.
— Милосердие, — отвечал Архонт.
— Они…
— …лишь прошлое, которому давно пора пропасть, — раздалось громогласно, — и их явление лишь следствие упадка всего мира. Они подобны мне? Да, это верно, органической коррозией порабощённые творения некогда металлов и стекла.
— Это всё ещё убийство, — твердила она.
— Никто не жаждет страдать, и будь они в сознании молили бы о прекращении боли, но нет для их стадии лекарства клинка лучше. Если так жаждешь справедливости, то вспомни свой Орден, Мета.
На слова она схватилась за копьё:
— Причём тут Орден?!
— Взгляни на себя, вспомни себя! — также поднял он голос, но не меч. — Истязают себя из смертных те, кто чувствуют вину, но почему же то убогое сборище ты так яро защищаешь, всё продолжаешь звать величественно, если вам всем вверили вину? Ответь, Мета, почему вы все с одной историей порабощённые — всеми брошенные, отстранённые?
Она не могла ответить. Хмурилась, крепко сжимала древко, что костяшки белели, но так и не произнесла ничего, ведь сама неоднократно думала о таком.
Наставник же подошёл ближе. Она на это не дрогнула. И когда сутуло склонился к ней — не дрогнула. И на слова его чёткие, точные, хоть и более тихие:
— Вас всех приручили к вине для самоистязания, потому что иначе не заставить так рьяно проливать кровь живых созданий. И гораздо проще сломить тех, кто и так страдает.
Он протянул ей руку со словами: «Есть то, что смертным, даже проклятым, не увидеть своими глазами» — и предложение это обернулось тем, что из мира сломанного они вернулись в мёртвый. Их место встречи в тот момент, когда они ещё не были наставником и ученицей. Пепел сменился сыростью, бульканье и треск — равномерной слёзной капелью.