— Это работает, а потому продолжится. Кому-то необходимо остановить разрушения мира.
— Разрушение на разрушение менять. Что ж может пойти не так? — язвила драконица.
Мрак медленно взялась за край маски и сняла. Не с лица, покуда не было его. Ничего не было, кроме замерших в пустоте и тёмных лентах двух голубых глаз, любопытно смотрящих по сторонам и на собеседницу. То, что для других оставалось тайной.
— Мы все платим жертву, — молвила она откуда-то из нутра призрачной оболочки, — и ждём, когда мир остановится, ведь явится куда худшее проявление наших пороков. Мы дарим время тем, кто может дышать и чувствовать. Обмен не равный и никогда не был таким. Как и вся вселенная. Что до твоего воплощения… невозможно маловероятно. Осознаёшь ли ты, сестра, насколько низким шансом бытия владеют все происходящие моменты в твоей жизни?
— Уж я-то осознаю… И потому уйду, сделав себя куда более невозможной.
— И будешь первой такой.
Золотое копьё со скрежетом покинуло мрамор стен, чтобы встретиться с ним же на полу, в самом центре трагического помещения. Его лезвие настоящего рассекло то, что было, и то, что будет. Метафора, звон которой оставался значением прямым. Знаком, что разговор окончен и фигуры вокруг могут принять облик.
Но драконицы среди них уже не было.
~~~
Этой тишине не было конца. Что самое странное — некуда бежать, и причина в том, что не от кого. Любопытство приводило во многие края, но всё чаще Мета видела повторения того, что было на её пути ранее, а всякие тайны мирские быстро открывались. Она получила ключ ко всему, но применяла его всё реже. Запертые двери начинали нравиться больше, ведь оставляли надежду на что-то новое. Всё это — метафора планет и систем, до которых она была далека; она не стремилась более попасть туда.
Иногда она общалась с наставником, но с каждой встречи напрягалась и сторонилась его, покуда не понимала его возможностей, его власти и того, как он вёл себя. На вопросы были ответы, но абсолютно далёкие для неё. Их опыт отличался, и эта дыра восприятия теперь зияла.
— Значит, у тебя будет свой путь, — заключил Архонт под конец очередной встречи.
— Да куда идти-то?.. — махнула она рукой. — Всё, стена.
— В стенах бывают двери и арки, да всегда можно разобрать их до основания.
— А может я не хочу? Не хочу знать, что там? Что потом?
— Я понимаю твой выбор, покуда он подобен моему, но скука и уныние сожрут тебя, Мета.
— Быть костями не впервой, — разводила она руками.
И она отправлялась туда, куда не приходил Архонт. Было во вселенной то место, до которого добралась она, куда не ступала лапа его. Там, где четыре трона обратили внимание своё на бесконечность тёмную.
Здесь нет места дверям, но чувствовала она, что может их открыть и хочет. Здесь нет пути, нет края, нет дорог, и потому по вымощенной серости она шла прямо, в одну из сторон, если та ещё могла быть.
И встречали тогда её туманы густые, в которых перебывало свечение неясное, форма без точности. И песни, язык которых Мета не понимала; мелодия, которую не могла она опознать и приписать какому-либо инструменту. Только земля под ногами осязаема.
Но своё неодиночество Мета чувствовала иначе, а с этим начинала видеть иное мельтешение и слышать слова без смысла. Трели.
«Она не слышит нас! — один из голосов уверенно звучал, который прибывшая пыталась обнаружить, голову крутя; и тогда голос продолжил: — Вот, так она понимает! Вот так!»
«Смотри, как крутится! — второй голос раздался, но был куда более ласковым. — Бедное творение звёзд, как она сюда попала?..»
«Смотри на рога! Смотри, какие черты! — третий голос, отличавшийся звоном, разбавил их речи. — Почему она не видит тогда нас?»
«Смертная! Смертная! Смертная!» — звучала в унисон вся троица, меняясь местами, разносясь эхом. Они повторяли одно и то же слово из разных областей тумана, что Мете казалось, будто голос, который был далеко в один момент, в другой — кричал прямо под ухом, что приходилось на боль закрываться.
Щебет речей утих. Туман слабел. Сияющий, он местами темнел, и это пятно тёмное, этот крупный силуэт всё явнее напоминал птицу. В другое мгновение тонкие когтистые лапы ударились о землю и весь корпус оперённый наклонился, зашатался, шурша алыми перьями, из-за чего Мета отступила на десяток шагов. И так могла увидеть лучше воплощение. Тело птицы скорее павлинье, ноги — цапли, хвост — ткача бархатного. Размерами же крылатое создание куда крупнее гарпии: выпрямившись, она была в три раза выше Меты. Сжалившись, птица склонила голову. Не скупившись на внимание пристальное она взирала на прибывшую совиными глазами неморгаючими на бледном лице человеческом. Да только черты людские безобразил нос со ртом сросшийся в нечто вытянутое и клыкастое, аки клюв зубьями улыбающийся.