— Я… просила тебя об уборке?
— Вовсе нет, мусорная драконица, — отвечал он, острым длинным ухом шевеля на слова, — но когда в жизни всё перевёрнуто — будет ли найдено решение?
— Дерзить когда научился?! — она хмурилась, да только ответом была странная улыбка под пробившими кожу клыками.
Напиток был на вкус, кроме тепла, немного острым, сильно сладким, но ни капли не приторным. Решающим фактором было не содержимое кружки, а тот, кто пришёл. И у кого вскоре Мэтью отобрала метлу, дабы не один гость был занят делом.
Что-то складывалось в контейнер, что-то — в пакет. Вещи, которые ещё должны послужить, ложились в освобождённый угол, целая посуда — в другой.
Помещение туманное, пыльное и общий полумрак разбавлял белый свет двух изогнутых рогов гостя, которые росли с обратной стороны от волос. То сильнее сияли, когда что-то рассмотреть надо, то слабее, что за довольно долгий промежуток времени Айкисл надоело и вынудило её включить свет. Прибывший только бровями вскинул, да от дел не отрывался.
— Уже несколько декад ничего не вижу… — рыкнула Мэтью, рассматривая очередной чёрный балахон.
— Долгое отторжение, — подтверждал собеседник параллельно протиранию двадцати кружек у рабочего стола, — раньше не было такого?
— Вся моя жизнь стала негацией, Амаль! — с досады она чуть не бросила ещё приличную одежду в мусорку. — Раньше только конкретные события. Будь проклято!
— Ты и есть событие, Мета.
— Ага.
— Я об этом говорю серьёзно, насколько могу, но ты придёшь ко мне гораздо позже для себя и слишком рано для меня, — он взглянул на неё, и впервые за долгое время она видела настоящие его глаза: серебро с круглыми зрачками чуть темнее радужки. — Это всё, что могу тебе поведать в этот промежуток.
— Я не знаю, как мне быть, — затихала речь Айкисл. Диван под тяжестью вновь скрипнул.
— Знаешь, но это должно быть полностью твоим решением, чистыми твоими словами, а не привычкой поступать так, как записано в какой-то из итераций, которую ты принимаешь за единственный вариант событий. Даже тогда ты мне не сказала, а значит и не скажешь, как мне следует помочь тебе.
— Здорово…
— Частый сарказм не поможет диалогу. Решать же тебе, Мета, покуда и я, даже при великом желании, прошении, ничего не увижу. Вселенная плачет без тебя.
— Только не метафоры, заткнись, — рыкнула она и швырнула в Амальгаму чёрную тряпку. Он поймал.
— Я в любом случае пробуду сей часы ровно до того момента, до которого потребуется.
— Удивительно, как ты вообще пришёл, зная, какого я о тебе мнения.
— Неисповедимы наши шаги, — Амальгама разводил руками.
То, что было возможно — уничтожено по правилам станции. Что могло быть восстановлено — перешло на дроидов. Относительно живое — заняло своё законное место. Особенно это касалось одного цветка, с кристальных лепестков которого бесконечно текли капли, залив тем самым когда-то часть комнаты, смешивая с пылью чёрную землю горшка. После восстановления он запел слезами чистыми, заполняя капелью комнату, а с этим продолжал служить напоминанием о прошлом.
Покинув жилище, отказавшаяся менять бинты Мэтью более не контактировала ни с кем, а присутствие Амальгамы в этом способствовало: они парой заблудших душ, подобно кораблям лавировали между идущими навстречу, и никто не смотрел в их сторону, пока синие глаза одного ответно взирали на встречных.
У каждого крыла станции своё назначение. И было место, куда просто так не пускают. Мэтью остановилась перед этими дверьми и много думала о том, что могла зайти и без ключа, могла зайти и одна, но ситуация во вселенной не подходит для такого. И она не знала, что за дверьми сейчас.
— Всё же тебе видится это выходом. Действительно хочешь это совершить? — переспросил Амальгама.
— Да… Вселенная в любом случае не остановится. Пока что, — после этого она медленно и хмуро перевела взгляд на собеседника. — Это точно не от меня зависит.
— Из того количества камней, кинутых тобою в сторону мою, можно вымостить дорогу в бесконечных лабиринтах запутанную, — чуть склоняя голову отвечал Амальгама, но глаза его всё же засияли голубым.
Пространство треснуло, разошлось воронкой, стеклом гладким обрамлённой. Из граней выступали фигуры и распадались в пространстве, но вид этих фигур невозможно описать для тех, кому привычно видеть свой пир таким, каким он предстал перед глазами с самого возникновения сознания. Эта воронка становилась туннелем, когда по ней шли вперёд, да закрывалась позади них.
Мимо камер, мимо датчиков, мимо стеллажей и секретеров. Они проходили каждый уголок архива, который Мэтью могла пройти сама до небольшой цели: белый плоский камень, покрытый трещинами, замерший за стеклом небольшой витрины в дальнем углу помещения. Прямо над ним висела лампа.