Недосягаемы до их ушей и через их шаги голоса чужие, возгласы и крики. Её внимание, её глаза — смотрящие на трон.
Она едва вздохнула, когда тонкие пальцы легли на алые губы, оставляя липкий отпечаток. И тяжкий вздох для тени позади, невзирая на острый холод к горлу на пути.
— Мой брат падёт?
— Конечно, — говорил ей он через клыки у уха, — он пал.
— Так подари мне танец, мой Король.
И хлад ушёл.
Он повернул её к себе; она и не противилась. Поднятый взгляд, протянута рука навстречу. Он принял даже ласково и нежно.
Шаг его и создаёт им ритм глухой, за которым следует она. В светлых бликах отражения их сплетались в манёврах и одеждах, извивались. Здесь не слышны чуждые им шаги. Подобно вою ветра, гуляющего по планете, создают для нот они свои.
Они смотрели холодно взаимно. То, как она держалась за него, как он держал её — всему одно случится окончание, что притаилось за талией её, терзая треском рванным балахон. И шелест его, шелест одежд, скрывающих и так оглохший стук.
И не закрыть Кесире взгляда, когда она в руках Вайрана ляжет.
До последнего открытыми им быть.
Громок удар, но ковром загублен звон всех украшений; блеск их раздражает стены. Багровый, бархатный, темнеет.
Молодое вино подобно льётся по полу, покуда не очистили его, не дали настояться. И тут.
И тонкую руку поднимает гость перед собою. Она омыта не благой водой.
Напротив белых стен из мрамора. Он знаменует холст.
Глава 03. Сера и елей
Бирюзовое небо, чистый воздух. Маленькие домики, словно плетёные корзинки из травы, натыканы неподалёку друг от друга. Где нет такой цивилизации, там — поля, враждующие с жёсткой десятиметровой травой. В звоне её стеблей бушуют птицы, звери, чирикая и воя вдалеке, общаясь. Они уже не так ярко реагируют на плывущие по небу воздушные шары, корабли и иные жестяные банки, с хлопками преодолевающие небо.
Один из таких кораблей, тонкий, как игла, пронзил атмосферу. Не оставляя на небе следа — он приблизился к порту, раскрылся в корпусе, подобно пауку, где среди тонких лап выделялась сфера — тело. По инерции остроногое безобразие пробежалось до конца дорожки и остановилось, складывая отростки в стабильный вид. Сфера опустилась, и открылись двери.
Большая планета на орбите двух звёзд, имеющая запрет на появление кораблей, несущих в атмосферу всякую гадость, но всё ещё является курортной. Небольшие местные грызуны не противятся, если к ним приходят чужаки на реабилитацию, но находясь под крылом очень сомнительной организации, зачастую не в праве решать. Им остаётся плести дома, делать вина, виски и иные соки разной старости; шить ковры, вести перепись, писать баллады и расступаться перед гостями в блеклой униформе. Зубастые подбегали к гостье и сияли чёрными глазами, пока не замечали четырёхлистный знак звезды на груди — сразу испарялись с пути.
Пегий проводник в плетёной одежде вёл за собой, плавно обходя кварталы со множеством домиков, затем плывя между густыми площадками, скамейками, столами. Скромный ресторан, шумящий тарелками и треском углей, встречал всех гостий и гостей. Столики редели, когда подходили на открытую площадку с садами. Мир бонсаев в густой траве. Две тени остановились перед парой таких деревьев, после чего проводник скоро удалился, оставляя одну.
Кого видела она? Высокое для своего мира создание, разлёгшееся на гамаке, что мирно покачивался от его движения и редкого плавного дыхания. Того, кто её игнорирует, держа в руках крохотную заколку. Того, кто под длинной юбкой прячет, кроме длинных ног, свой длинный хвост. Тёмный силуэт в светлых одеждах с узорами, в треугольном пончо и в тканевых треугольных эполетах, скрывающих все плечи.
Кого чувствует он? Тонкое изваяние, укутанное с ног по шею в бинты. Этот громадный шрам на всё тело прикрывался двухцветной униформой, чередующей грубую голубую ткань с мягкой розовой. Он повернулся, чтобы вновь увидеть бледное фарфоровое личико с большими голубыми глазами без зрачков, глубоко посаженными за крупным носом усталостью, и хмуростью — за густыми бровями, белыми, как и короткие волосы. Кроме таких же родных острых ушей в ней всегда первыми видели мелкие рога лани, схожие свету глаз.
— Ты, — едва низким тембром произнесла она, стараясь не скалиться; но даже это у неё не выходило, и всё больше казалось, что она пыталась показать оскал, а не скрыть.
— Я, — ярко подтвердил он, раскинув как в объятиях когтистые руки. С гамака слезать не спешил, лишь потянулся к кубку с начала разговора. Зацепил когтями, притянул, подвигал, давая терпкому напитку отпечататься на стенках, и медленно испил. В ответ на её хмурость он дарил лишь довольный прищур. — Сколько времени мне не доводилось тебя видеть! Ах, время… насколько же оно относительно для тебя.