— Нет, простите нас, Хранитель древ, — ответил сразу же Зани. — Нам хватило лишь на пару тар столь вкусного напитка. Цветы же… все давно перевелись.
Глаза зверя блеснули. Рогатые создания переглянулись.
Правда была их: на дереве, пощипанном в верхушке, цветов давно не было. Да и плодов на нём не завязалось — засохли да опали, комочками в земле валялись, под ногами неосторожными трещали.
Трещал и голос зверя, когда речами плавными стали слова из пасти, клыками обрамлённой:
— Деревья веками плода не дают, брать покуда им сил на рост и насекомых привлечения из ниоткуда. Да без опылителей обойтись здесь нам возможно — от зимних мотыльков рецепт взять осторожно.
Слова славно лились. Они плясали, подобно траве, что шелестом венчалась под троицей ногами, под лапами зверя. Он на них смотрел почти что нежно, склоняя пасть то в сторону одну, то в другую:
— Есть исход, и в мире этом у перевалов горных народ, что в злате гордо живёт. Земель плодородных давно не видели они, так позовите их скорей, а день сего сошествия земель украсит пряный хмель. Они тайну хранят и не говорят поколениям о ней, избегают умений во благо на родине своей. Так быть может пир поможет решить дилемму о том, и также сможет убрать нашу проблему. Есть принцесса у них, коя душу хранит от звёзд света. И скажете ей, что принц её ждёт, что праздник он с ней с песней отметит — и Хранитель-Зверь за каждое слово своё ответит.
Как Зани говорил — давно все понимали, что выбор в уговоре этом роли не играет. Не важно, скажет это монстр или нет. В согласии они кивнули и ушли туда, где утром от них ждали все вестей.
Так и быть — решили ждать гостей, хоть и словам едва ли верили последние из них. Как им поведал зверь — так взяли хмель, чтоб приготовить всё ко встрече.
Посол поднялся на вершины гор, чтоб передать письмо на плоском камне, чтоб рассказать, как ждёт в лесу их народ малый существ высоких. И руки, в золоте кожи блестящие, приняли запись из рук, с которых падала в движении кора. Шелест шёлка напротив синевы и сырости из мха.
Как день настал спустя десяток созвездий рыб в пруду львиного зёва, так и ступили ноги созданий небес на свежесть лесных троп, в которых утренний туман осел в траве высокой; он трогал лапы их, омывая когти от сырой земли, готовая к встрече цокота по камню.
Встречали их низкие столы, ягодные яства, и в чарки из бочек разливался напиток пряный, яркий. Всё непривычно для властителей гор, но манер их благородство вынуждает рядом сесть и уравняться в росте.
Принцессу горных птиц ждал трон красивее и удобнее, где в первом цветов узор собрал венок, где во втором — был самый подходящий по фигуре.
Так оказался хмель им непривычен, а этим быстро бдительность любую убирая. И для рогатого народа также.
И следовало ей испить напитка, испробовать ягодных корзин и речь свою прекрасную явить, как она остановилась: силуэт был на прошлом их пути, повторяющий когда-то их шаги.
Одежда малого народа покрывала, в которой мшистого плаща широкий капюшон закрыл чудное лико. Ненадолго: сверкнули коготки; рукой изящной, утончённой, было явлено, обнажено оно. Тонкие черты, острые, и белой вереницей перьев прикрыты тёмные глаза во фиолете. И следом плавные вперёд шаги.
Движение ровное, ритму песен вторящее, музыке чужой. Перья шёлковые блестели в звёзд сиянии, переливались в каждом жесте плавном. Одним таким он протянул ей руку; она поднялась, приняла. Её нога последовала танцу, последовал шелест её крыла.
С утра до вечера, оттуда — до рассвета. Сначала диалог и пир, и танцы, а в ночь они ушли в леса далёкие, воркуя. Среди деревьев тёмных, их листьев красных, среди чернеющей от времени травы; она снова сырая от тумана, что после зноя лета оседал.
Принцесса всё смотрела на того, кто бережно позвал её с собою, но взгляд его теперь прикован к небу, к звёздам, плывущим плавно медленно в туманности зелёного оттенка. Единственное, что сияло ярко среди растений, временем безжалостно убитых и засохших, хрустящих ветками под острыми когтями.
Он повернулся с обнажёнными клыками.
Не слышен был предсмертный хрип; он утонул в крови. В одной руке когтистой монстр держал перья из её груди, в другой — сердце удерживал, которое от молний в рукаве редко и с хлипом билось; биение он клыками прокусил. Стекала из сосудов кровь спекающимся сгустком, и из горла хозяйки льётся.
Корни и ветки небрежно потянулись к телу, чтобы корой разрезать плоть, стянув со хрустом в кокон над собой. Ветер был слишком слаб, чтобы подвинуть тело, но переваренная кровь от него небрежно падала без ритма и без меры. Так она окрасила траву и деревья.