Приземление же потребовало своих нюансов. Торможение не только ногами, но и руками, трущимися по песку, скачки вперёд и складывающиеся крылья пястью опирались о землю.
Архонт поднялся, отряхнулся, быстро похлопал ладонью о ладонь и медленно крыльями о воздух. Краем глаза он видел, что Мэтью и Павлин были поблизости.
Они не остановились. Вернее, не остановилась Мэтью, точно зная дорогу. Редкие леса, каменные вытянутые к звёздам скалы, всеми ветрами истёртый до крошек-пылинок песок — вполне живая планета, в которой, по коротким объяснениям Айкисл, было несколько камер. Трио же идти не далеко, к одной из систем пещер, где содержались чудовища от обычного мира: с ключом или несколькими. Они были достаточно сильны для глобальных преступлений, а убить их не могут или просто не хотят. И вернее для Организации последнее.
Это то, что Павлин помнила, знала, но где ещё не была и с подробностями её перья всё сильнее пушились, сливались с цветом камня, по которому они шли. С каждым шагом, с каждым моментом на этой планете она оглядывалась по сторонам, щурилась и старалась реже пропускать через лёгкие воздух.
Архонт молчал.
Настойчивое тепло уходило. Шествующих накрыла хладная тень. Впереди череда скал, по центру запертых титаническими по размерам воротами из металлов.
Здесь нет охраны. Лишь время от времени прилетают, пополняя клетки и забывая, откладывая дышащих живых в долгий ящик до поры. От того связи с ближайшей станцией почти нет, одна отладка, но всё открывается с одной карточки. С долгим лязгом.
Сыро.
— Миленько, — заключил Архонт, когда они провожали естественный свет за их спинами. Двери, закрываясь, скрипели. Троицу встречало искусственное тусклое освещение ламп и более естественное грибов, мхов и камней. — Как жаль, что мне нечего сказать более о месте этом. Нутро его пустое, да само оно ничего не значит в мирах. Ничего хорошего.
— Не хочу тут находиться, — отозвалась Павлин. Она посмотрела на Архонта, чтобы заметить на его лице усмешку. Затишье повисло над ней душащей тяжестью, придавливая к земле. И эта улыбка.
Он ответил:
— Помнишь время, где мы остались без надежды? Светили нам, в судьбе отчаяния души. Не говорить же нам теперь, не ждать, о том, чего сейчас не поминать на свете этом.
— Опять, — проворчала Мэтью. — Ты хоть понимаешь, что звучит оно хреново?
— Нет-нет! — встряла Павлин, в словах отдёргивая Айкисл. — Это хорошее плетение, на тристортонге звучит замечательно.
— Пф, — усмехнулась Мэтью в ответ, — на тристортонге оно звучит как плач бензопилы.
Павлин хлопнула крылом:
— Не смей о нас, держи себя в руках!
Они резко остановились. Грубый забинтованный палец Мэтью уткнулся в грудину Павлин. Взгляд её голубоватых глаз сверлили крылатую. Она заговорила очень тихо, но её речь отзывалась эхом в ушах:
— Я могу держать себя в руках.
Она убрала руку и вернулась к пути.
Архонт и Павлин переглянулись. Последняя тихо и с хрипотой поскрипела.
Шаги отзывались эхом, будь то цокот когтей или шарканье бинтов. Узкие высеченные коридоры сменялись обширными неровными залами, пробитыми, разносящими любой звук, посмевший появиться. Шорохи, шёпоты, шкрябанье маленьких палочек по стенам оканчивались режущими звуками.
Ровные коридоры реже проявляли себя. Их грубо сменяли неровности и дыры в стенах, разломанные в каждом миллиметре своего существования, всё чаще и чаще. Иногда встречались сломанные переключатели и истерзанные провода, но влияли только на свет, в областях тускнеющий. Пол тоже не был ровным всегда, зачастую представляя собою простую землю. Сырую, тёмную, но не плодородную. Она походила на месиво, жижу из воды и чего-то, напоминающего почву.
Мэтью остановилась перед тёмными пятнами на ровной поверхности. Села на корточки перед ними, склонила голову. Следы небольшие, но похожие, последовательные, симметричные.
Архонт навострил уши. Павлин сначала покосилась на него, а затем замерла, широко раскрыв глаза. Уши не были просто приподняты, они стали прямо-таки кроличьими в такую минуту. Для других сравнений они были недостаточно широки.
— А… что, так можно? — тряхнула она головой. Архонт нахмурился от вопроса, подзавис. Эти слова подарили долгие секунды ожидания прежде, чем падальщик ответил:
— Нет, наверное.
— Тогда…
Скрип.
Это крик какого-то существа. Существ. Много глаз сияло тем, что отражали в блеске свет. Раздроблено. Фасеточные.