С рыком золотая рука схватилась за серое запястье и потянула к центру. Когти не держались, не помогали, лишь драли землю, по которой падальщика тащили. О ноги бились пустые оболочки. Падальщик хлопал крыльями, но их мембраны разорвали другой рукой, забитой острой дорогой чешуёй. Кожа звенела как бумага, суставы выбивались как орехи. Серое тело чувствовало острые края камня и металла на грязной земле. Через мех пробивались песчинки, терзающие в движении кожу. Цеплялись лапки, шипы, хрустели от давления, мешали шерсти, небрежно вырывая серые клоки при движении.
Архонта рывком прибили к земле, но не ударили спиной оземь. Пригвоздили. Он не ответил. Изогнул брови, как в жалости к тому, кто завис над ним.
Он отодвигал от себя озлобленное золотое тело крыльями, которые ломали. Впивался руками в туловище и шею, стараясь выцарапать, но это пресекали чужие лапы. Длинные ноги драли когтями живот, но полуголем остановился лишь когда вытянутая стопа пустила когти к горлу.
— Ну и обиды… — медленно проговорил падальщик. В ответ глухой рык. На вытянутой морде, подобной местами лицу, были спереди зашиты плотью губы. Только края позволяли рычать и плеваться.
Отблески света давали картину над ним. Злобная тряска заставляла чешую сталкиваться и шуршать. Голова почти сливалась с шеей и плечами из-за этой злости, а ещё из-за парада больших чешуек, которые обрамляли её, были безобразной короной. Тело, которое могло быть ещё тоньше, от и до изуродовано беспорядочной чешуёй и кожными наростами, похожими на обломки камня, насильно вживлённого. На всём фоне хвост был едва подвижным обрубком, избивающим с хрустом землю и покоящиеся опустошённые панцири.
Архонт прищурился. Его хвост едва двигался, лишь уворачиваясь от ударов. Это предугадывали уши.
— А ведь ты мог летать, совсем недавно. Разве того стоила плата за длинный острый язык? — и, как случайно, Архонт попробовал воздух. Сыро. Кроваво. В тяжести его витала сладостная гниль.
Ему ответили рычанием, повиснув мордой над лицом, вдавливая в землю своим весом. Падальщик вскинул мандибулы, их клыками выцарапав глаза. И когда монстр отпрянул от него, то получил толчок ногами. Его откинули. Он повернулся и зарычал, но получил когтями по лицу. И эти когти открыли его пасть. И зубы.
Архонт стоял поодаль, отряхиваясь от грязи, от хитиновых лап. Он старался вправить крылья, чтобы зажили, сдирал с них разодранную мембрану. Его уши дёрнулись на голос. С трудом собралось одно должное ругательство:
— Ублюдок…
Архонт повернулся.
Он свысока смотрел на златорогого монстра. Падальщик мог стоять во весь свой рост, когда ящер от истощения опирался руками о землю. С его глазниц текла жидкость вперемешку с кровью и солью. Она текла к расцарапанным губам, похожим больше на ошмётки мяса без мышц. Ими едва ли что можно сказать. Тёмные от густой крови, красящие даже желтеющие клыки. Темнела от пятен шея, ключицы, получившие пробоины от когтей. Они были точны, чтобы принести боль, но не убить слишком рано.
— Подхалим бледной…
— Ах, печаль великая в том, кто я, не так ли? А ты вор, жалкий и простой, — Архонт коснулся когтями своих мандибул, снимая с них полупрозрачные ткани с золотыми кругами радужки. Пришлось отпрыгнуть от выпада. — Вот видишь до чего доводит тебя речь твоя грязная?
Златорогого вновь душили цепи. Он кряхтел и плевался.
— Сколько стоило продаться чудовищной драконице?
— И не продавался я; негоже мне в таком почтённом возрасте заниматься столь непотребным, низостным. Я не эволюционное отребье, чтобы промышлять подобным действом.
Рёв предшествовал удару. Архонт от него ушёл. Ушёл и от следующего за его цокотом когтей. Обходил цепи, в которых утопали золотые пальцы и хрустели.
— Это своего рода союз, — Архонт уходил от удара. — М… Синергия, симбиоз, — и вновь удар, взрывающий когтями землю. — Понимаешь ли, но, думаю, что нет: когда-нибудь всё начинает утомлять и всё так безразлично. Весь маскарад, эмоции, какое-то притворное величие. Вечно только чистое презрение, самое искреннее в этой жизни. Это ты понимаешь — тут моя уверенность тверда.
Хвост пробил землю, откидывая взмахом разбросанный раздробленный кем-то ранее металл. Но по следам когтей всё становилось очевидно.