— Тебя тут заперли на всё время, которого лишились мы?
— Молчать! — златорогий сплюнул и эти слова, и последующую кровь. Архонт поцокал языком.
— Ей так плевать на твою жизнь, ты ведь просто голем, но равносильно ей не плевать на то, что ты вор. У меня раскрываются все возможности. У меня её воля.
Архонт пожал плечами. Он знал, что его не видят, могут только слышать, а потому вёл своим голосом. Заставлял спотыкаться о цепи, до крови разбивать конечности о землю, когда острая чешуя выворачивалась и впивалась в носителя. Без нормального питания кости оказались слабее. Фаланги хрустели.
— Я лишён здесь своих любимых молний, к которым и так нечасто прибегаю… но электричество нас окружает. Даже твои убитые нервы прекрасны для моей игры, с которой я справляюсь.
Рычание, полное неразборчивых ругательств. Падальщик повернулся к нему, чтобы увидеть очередной прыжок, прерванный цепями. Связанные конечности в каждом движении сильнее душили носителя и тогда он, сдавшись, лёг. В звеньях обрамлённый. Изломанные руки прибило к телу, их когти ответно впивались.
— Те, кого оковали, недолго ведут себя строптиво, — поющий голос завис над ушами. — Ты так злостно уничтожал мои крылья. Много сил уйдёт, чтобы их вернуть, много энергии, которой рядом нет. Почти?..
Шок проходил, а с усталостью нахлынула боль. Душащая тяжесть была ещё одним камнем. Слова складывались в обиды, пропадающие в разодранных губах. Пульс отражался в ушах шустрым барабаном, с каждым ударом разнося в шуме боль. Чешуя вжималась в тело, показывая, что силуэт гораздо меньше того, который был. Ещё более хрупкий. Шуршания её всё меньше. Попытки выпутаться оборачивались против него, всё больше вгоняя в апатию. Из звуков только медленное и редкое дыхание, свистящее через клыки в ответ на порывистые глубокие вздохи. И очень странная, манящая песнь на мёртвом языке. Всё сильнее тянула ко дну.
Тонкие руки легли на лицо. Они казались холодными. Длинные пальцы, оканчивающиеся острыми когтями. Большие пальцы, лёгшие на скулы, так медленно поглаживающие. Хотелось вырваться, но они были последним лёгким, что находилось среди нарастающей агонии. Как и поющий голос, прозвучавший слишком близко и теперь понятно:
— Моих знаний хватает, как и скорости мышления; стоит мне захотеть, то принесу любую боль, нескончаемую, но не убивающую. Всё, что случится потом, решать предстоит не мне, да гореть в металле вечном неприятно и очень. А сейчас…
Затишье. Капала сгущающаяся вода. Дыхание повисло в воздухе. Эхо же приносило давно сказанные слова обратно, отражаясь в ушах. Чавканье. Скрип зубов, бьющих друг о друга. Стук.
Клыки, недавно выдравшие глаза, коснулись чешуйчатого лица. Грубые сегментированные губы, похожие на порезанные, скрывающие холодные крупные клыки — они были шилом для щеки, которой медленно касались.
— …я очень голоден.
Глава 17. Тератома. Сцена II: Прозрения
Скрежетом ознаменуют ясность. Оно — сиянье блеска, облитое слизью. То, что скрывает прозрачность клинка.
Сыро. Дымка растаявшей в воздухе воды наполняла лёгкие тяжестью, обдавала лицо и шею, ложилась на закрытое тело и слабо давила с атмосферой и эхом разносящихся криков где-то вдали коридоров.
Мэтью сдула выбившиеся белоснежные пряди, открывая себе взор. Скрипящая злоба напротив.
Очередные чудовища, в которых вопьётся клинок, стояли поодаль, клацая. Айкисл держала мягкостью изогнутый меч сбоку, прикрывая лезвие рукой, как обвивая пальцами. Это плохо сказывалось на бинтах, но от влажности трещали ткани не звонко. От остроты рвались нить за нитью.
Движение. К ней метнулись. В выпаде она лезвием разорвала на части чужую сущность. Тонкий нежный скрежет оборвался треском. Мэтью подорвалась вперёд, к насекомым, в повороте сеча, как косою поля. Плавность прерывалась резкостью. Остановка, поворот. Забинтованная рука впилась в переднегрудь. Айкисл с секунду смотрела на насекомое, рискнувшее на неё прыгнуть, ныне повисшее в её руке, затем подкинув и освободив его от головы. Пачкая, пачкая прозрачный клинок.
Ногой она пнула ещё летевшее тело. В толпу. Туда, куда и ринулась сама, разрезая мечом горизонт. Здесь вместо света — слизь, заменявшая лучи ореола звёзд в закате. Голова, открывшая жвала, получила клинок сверху. Фасеточные глаза разбивались оземь.
Мэтью бегло осмотрелась, крепко сжимая правой рукой утонувший в теле меч. Очередной солдат повержен, рабочие бегут, а впереди виднелся источник бед. Тёмное тело, словно вбившее в себе три глаза в резную звездовидную голову. Медвежьи лапы оттолкнулись от скалящихся коридоров. Злобное тело вилось навстречу белоснежной мечнице, поругавшей свою одежду.