— Ах, да, — заговорила Мэтью. Архонт не повернулся, чтобы заметить, как блеснули её глаза; он смотрел вверх.
— Что же у тебя на языке?
— Ну, ты ж в курсе, как хрен древний, что у «сумерек» бывают прорехи?
— Да, и…
Звон стекла и треск. Он резко обернулся. За прозрачными осколками реальности скрылись опадающие бинты.
Уши поднялись на звук двигателя. Архонт обернулся. «Игла» покидала атмосферу.
Стекло ярко захлопнулось у него за спиной.
Падальщик повторно обернулся, но встретился с пустотой рядом. Уши кошмарил вой удаляющегося с хлопком атмосферы двигателя. Звон стекла остался оттенками в подсознании.
Впереди раскрашивался зеленоватыми тонами лес, в тенях которого красовалось огромное тёмное тело. Его покрывала как испачканная пеплом чешуя.
Архонт медленно закрыл глаза.
Глава 18. Ремиссия. Сцена I: Вводные данные
Слишком тихо.
Тогда туша драконья была целее, а ему — скучнее. Средь флоры в поисках лиан ступать ногами, когтями обрамлёнными, царапать землю. И обнаружить, что сия планета: преступление.
Всегда было скучно. Возможно, что так хотелось видеть, а не только слышать странное эхо, шествующие следом, где-то рядом.
Средь запутанных в деревьях недавних пустырях, лесами обернувшимся в симметрии, встречались кроме ульев металлические строения. Дорожки, не единожды протоптанные, грубые землёй, вели к сердцу настоящих проблем.
Механические дома. Пустующие. Комплексы, питаемые на звёздном свете, движимые долго. Воздух наполнялся скрежетом с каждым шагом; он и оставлял на стенах сияющие шрамы движения. И подойти ближе — механизм блестел неравномерно, в масле густом. Архонт потёр его в подушечках пальцев. Язык высунул для запаха — ещё яркий. Рассвет дарил многое для взора, но не давал ответа шагу тяжёлому где-то неподалёку.
Звучание шагов иных. Архонт размеренно прошёл тогда вперёд. За стеклом цветы. Громадными капсулами выглядели парники, держащие внутри себя что-то чужое. Падальщик прильнул к едва холодному стеклу, чтобы рассмотреть все плодовые. Кустарники, травы, деревья, великолепно цветущие в многогранных оттенках, чаще сочетающих тёплые. Их время разное, и потому где-то созревали ягоды и фрукты, полупрозрачными сферами наливаясь соком.
Архонт прищурился, что уловил шелест своих ресниц.
Уши дёрнулись на звуки шагов иных, шаркающих по дороге, а от трещащего падения чего-то оземь по лицу поплыла широкая улыбка, чуть обнажая клыки.
Он повернулся.
Упавший поднос хрустом, дрожащие руки и плывущие лепестки по незримому воздуху, как лодочки по реке. У ног её перекатывались фрукты. Она. Ещё без имени, в разнородной одежде. Она. Делающая шаг за шагом от чудовища, когда он в ответ — плавно отлипает от стекла, движется в её сторону. Замирает над упавшей едой, чуть склоняется, подбирая пальцами ноги и передавая в руки свои один из немногих цельных фруктов, на веточке крепкой, широкой. И его большая кисть похожа на хищную лапу птицы, сжимающую словно не плод, а голову, едва царапая когтями оболочку. Крутит, рассматривает.
— О… Не знал, что Организация тут держит хозяйство.
— Организац-ция? — пронеслось с дрожью.
Архонт медленно поднял взгляд, улыбаясь. За порезанными губами и щеками сокрылись клыки и всякое движение иное. Падальщик выпрямился, сложил за спиною крылья, а затем и свободную руку за талией, сталкиваясь ею с перепонкой. Хвост смиренно лёг на землю.
Он сделал шаг. Она — с дрожью от, всё ближе становясь к постройке металлической. Неразборчивые механизмы содрогались в движении, свет и тень игрались, образы различные даря. То буквы это были, то силуэты, или совершенно бесформенное нечто.
— Ах, — вздохнул шумно тогда он, дёрнув крыльями и демонстративно отвернувшись. — Мы тут вместе застряли, совсем одни, мирами всеми брошенные.
— Кто ты?.. — отозвалась она через стук зубов.
— А, мы не представились, то правда, — он склонил голову, рассматривая фрукт со стороны другой, а затем покосился на собеседницу. — Я — Князь. Рад знакомству.
И улыбнулся, немного, всё же без клыков.
Фигура поодаль дрожала от мощного голоса, но осмелилась выпрямиться. Руки её сложились у груди, а кисти беспорядочно сжимались. Она вздохнула чистого воздуха и произнесла:
— Ра’а-мегла.
Он вскинул брови, но кивнул.
Слово за словом, а речь подобно мёду сладкому и плотному, закрывала уши, притупляла вкусы и пеленой перед глазами медленно стекала. Средь потёртых шестерёнок был не только сад в парниках, но и ухоженный двор, отличимый малым количеством деревьев, вечноцветущих пышными бутонами. Обширная местность, открывающая небо, которая таилась за долгими жестяными коридорами, полными отметин и записей на стенах, вплоть до небрежных цветных рисунков внешнего мира в низких углах комнат.