Всё ради крупного двора. Широкие кресла занимали центр, а они — их. Столик между ними, плетённый в сломе, как и кресла, которые они заняли; как и колыбель большая поодаль от знакомой новой, где две подушки мягкие лежали. Сокрыты все тенью от ветвей деревьев, что лапы, покрывшие небосвод.
Момент молчания, в котором Архонт смотрел на звёзды, прокусывая плод, вдыхая пряный запах и яркий вкус, подобные вишне с имбирём.
— Князь?
— М? — отозвался он. Однако его улыбка сменилась на хмурость. — Неужто ты не поняла значение слова?..
— Значение? Ты представился. К чему вопрос? — Ра’а-мегла покачала головой. — Слишком заумный для простых мужей.
Архонт поперхнулся. Рот прикрыл рукой, но сок потёк через разбитые как червяками щёки. Усмехнулся, вспоминая разность словарей, с которыми ему приходилось иметь дело.
Затем улыбка сошла на нет.
— Ладно, быть тому, я приму твои слова, — промолвил он, облизнувшись. — Тогда ответь: кто дал тебе столь прекрасное в сложности имя?
— Наставители.
— О-о-о… Какое звание, веющее… чем-то незримым и великим.
— Да! — восторженно произнесла она. Её улыбка была широкой, глаза щурились от тепла, растущего внутри, у сердца. — У меня великая цель. Я последняя в своём роде. Наставители помогут обрести прошлое. Они мне дали эту Обетованную Планету.
Архонт многозначительно промычал, щурясь. Нога на ногу, что хвост свободнее бил по земле. Острые клыки покусывали руку, оцарапывая и вычищая от кусочков недавнего фрукта. Как насекомое, кое чистит свои лапы мандибулами.
— Они говорят, что мои гены сложные. Нужные разные подходы для… как там… ре-… реплик-… репликации?..
— М… дело всей жизни, что процесс низших созданий, инстинктами подкреплённый.
— Мои дети вернут мой род.
— Если их, конечно, не убьют.
Ра’а-мегла встрепенулась. Широко раскрытые глаза смотрели на Архонта. Он в прищуре улыбнулся.
Бежать невозможно. Не успела двинуться. Крепкие серые руки упали на бёдра, вблизь колен, ладонями и пальцами полностью обвив её ноги. Фаланги крыльев зафиксировали на кресле руки.
Она вскрикнула, но исполин над нею не сдвинулся. Проходящая по телу дрожь затуплялась в крепко прижатых конечностях, но сердце всё громким эхом билось в черепной коробке.
Она прерывисто дышала, он — нет. Ра’а-мегла не знала, что будет, ведь всё, что делал Архонт: древней статуей повиснув над нею, молчал, сверля тёмным взглядом душу, коя холодом билась в горле. Особенно сильно, когда пасть приблизилась к её лицу.
— Все они в один день умрут, день в столь прекрасный, но обернувшийся сплошной тебе болью и всем твоим планам.
— Н-нет… — в тревожном трепете молвила она. — Ни за что! — отчаяние поедало всё сознание. — Глумишься! Слепец с красивым голосом, безродный, бессердечный!
Пасть приблизилась к её ушам. Ра’а-мегла дёргалась, пытаясь выпутаться, выкрутиться, отстраниться, но конечности сильнее болели. Она слышала, как двигались грубые губы, как они открылись и в шёпоте клыки стучали друг о друга в кратких словах:
— Я их погибель, они — пир мой.
Поток дрожи. С глаз её стекала растворённая соль. Она сильно зажмурилась и зароптала, долго-долго, повторяясь, говорила:
— Что я сделала не так?.. Зачем они послали тебя?.. Я последняя… Я должна что-то сделать, а ты это отнимаешь!
— О, нет, никого я не знаю более, — отвечал ей Архонт громогласным эхом в черепе, затмевая словами стук сердца. — Я гораздо хуже, ведь я от власти живой природы и мёртвой. Я — дар твой, я — кара твоя.
Шум доносился до ушей его, заставляя их повернуться. Но взгляда не убрал, лица его от цели. Словно шаги, тяжёлые, ломающие ветки под ногами. Ещё не приоритет.
Хватка ослабла.
— Зачем?.. — Ра’а-мегла не сразу подняла потерянный взгляд.
— Вот такая судьба моя: пробовать всех, кого я изучаю досконально. Вкушать плоды настоявшиеся столь долго, чтобы сладость их питала от и до.
— Почему ты такой монстр, Князь?! — она попыталась подняться, но руки всё прибивали к креслу. Она задыхалась от пристального наблюдения острых зрачков, повисших на ней обоюдоострым мечом.
— Я таковым обречённый, Ра’а-мегла, и всегда был.
Треск. Он невыносимой помехой уже был, как отражавшийся в черепной коробке хруст чего-то твёрдого на клыках, мешающих расслышать основное.