Светлые были не единственными жилами. Были и сереющие, идущие по всем стеблям от самого начала, огибая и бусину, и сферу, и тянувшись к раскрытому цветку. И сердце, и иные органы цветка, будь то бисер или капли, они охватывали своими лозами, натягиваясь между ними.
Архонт следил за этим, хмурясь. Он почувствовал, даже через холодную маску, что переставшая плести Искательница смотрела на него.
— Ты и без того всё понял, что я показала. Все миры держатся с самого рождения на одной пуповине. Тенденция к прекращению их жизни шла из-за того, что в предыдущих формах они не могли раскрыть свой потенциал.
— Зато этот мир рано или поздно остынет, покуда всё подвластно энтропии.
— Вероятно, — отозвалась она. Её когти коснулись некоторых волокон, которые овили сами себя и серые нити, превращаясь в беспорядочный клок. — У нас есть, что есть, а это и то, что знаешь ты. Это система, полная опухолей, но и они — её часть. Чтобы использовать миры здесь, надо их чувствовать. Ты уже давно мог покинуть «сумрак», если бы захотел.
— Да. Я не хочу, — он вернулся к гамаку. — Мне скучно, а ещё я устал серо бегать. Всю жизнь мечтал о том, чтобы валяться в грязи и чтобы от меня все отвалили. Но нет. Надо при этом иметь власть, чтобы к тебе не подходили. Чтобы боялись… Тут же прекрасно, тихо, подумать становится возможным. А потом приходишь в сию чудную жизнь ты!
— Значит, ничего не отзывается в твоей душе? И жажда изучения, познания, приключений — не яркая тебе звезда, и потому ты столь озлобленный на мир?
— Не вешай на меня свои юные деньки — я это давно пережил, — он ненадолго затих, привыкая к гамаку повторно, лишь сидя перед кентавридой. Нога качнула небосвод. — Я пережил всё.
— Мы здесь не одни? — Искательница погладила свою маску. — В самых густых сумерках скрывают самые мрачные тайны. Их мораль ты ценишь, вероятно, здраво…
— Ах, это… Если ты то узрела, то не должна меня так защищать.
— Оно относительно.
— Ах, дурашка. Думаешь, я бы солгал, будь то всё правдой? Думаешь, что мои мысли из благих побуждений?
— Нет, но ты будешь другим. Ради меня.
— Ты не видела всего, что было, а что было — было постановкой для глаз чужих. Так признай же это, хрупкая натура, отрицающая очевидное.
— Хм… Нет. Всё иначе. Настоящая информация имеет больше подробностей.
— Пх-х… хах. Кто ты, несчастная?
— Тебе это интересно?
— Возможно, — говорил он, скрывая истинность суждений.
— Значит, тебе не будет скучно, — заключала она.
Архонт усмехнулся.
— И предстоит ли нам в дальнейшем встреча? — вновь он задал вопрос.
— Не исключено.
Она махнула рукой, и иллюзия рассыпалась. В воздухе пылью клубились остатки бусин и нитей, распутываясь к основанию и тая. Разные оттенки превращались в простой свет, разлетаясь в разные стороны как ночные насекомые. И он гас, как и её силуэт.
Вновь ничего. И здравствуй, старый хладный друг.
— Нет во мне веры в твоё одобрение и молчание. Может, когда увидишь всё, то ты поймёшь в тот день, Искательница, кто я на самом деле… И я оденусь в мерзкий пурпур для пляски на костях. Ради тебя.
Падальщик улыбнулся. И его глаза засветились не тем неестественным свечением миров, нет. Они блестели совсем иным в этом мраке.
Эта планета забыта живыми, нужна контролирующим миры. Он понимал, о чём она говорила, о ком. Событие, от которого прошло немало восходов и закатов в этом мире. Одно напоминание, от которого в ушах Архонта плясали звуки и речи, а перед глазами — образы.
Тогда туша драконья была целее, а ему — скучнее. Средь флоры в поисках лиан ступать ногами, когтями обрамлёнными, царапать землю.
Он улыбнулся:
— Пир Князю!
Он протягивал руки к веткам на своём пути, срывая когтистыми пальцами их, повреждая их, пачкая руки, а после слизывая с фаланг клыкастым языком следы. Танцевал, возвращаясь к своему убежищу и обходя тяжёлые следы на пути его, лёгшие поверх первых шагов его. Но и тот блеск злых слов в глазах не сравнится с блеском возможностей, и он нынешний затмевает всякое воспоминание недавнее.
Всё окружение будет изящным пением насекомых и ночных птиц, постукиванием ветра по листьям и с его помощью блеянием трав. Всё будет звать — так почему бы и не ответить?
За спиной Архонта оставались разбитые кости, тонущие в темноте. С каждым шагом эти следы имели всё меньше веса для него. Место, где они впервые встретились.
Ноги путались. Уропатагий был ему явно лишним, до нервного тика непривычным. Когтями ног он пробил мембрану между ними и хвостом. Треск ткани ознаменовал широкий шаг. Хвост хватал эти обрывки, передавая в руки. И падальщик, почуяв больше воли, юркнул в сторону, где ожидал фанфар. Его тело вилось меж каждым препятствием, неуловимо ускользая в резвом танце.