— Ты… Не брат… Ты — Влас-ститель Небос-свода?..
— Значит, где-то я прославился таким, — склонил он голову на другой бок. Язык змеиной тряской облизал воздух. Архонт прищурился. — Обычно, меня зовут иначе. Архонт. Князь. Владыка Молний. Наместник Лабиринтов. Громобьющий. Чаще, не зная меня цельно, кличут падальщиком, когда некоторые не гнушаются назвать ещё более низким, более ругательным словом.
— Нет… — та покачала головой. — С чего тебе быть им?!
— Ответ… м… так получилось. Как получилось и то, что ты распадаешься на куски, как слоёное плохо приготовленное тесто праздничного торта. Жизнь полна огорчений, я понимаю. Не всё должно быть так, как мы представляем.
И он коснулся в заряженном пространстве мягкой плывущей чешуйки. Взял в когти, разглядев какое-то время, как та на пыль и пепел распадалась, затем переведя внимание к несчастной. Он продолжил:
— Давай проясним все детали упущенные: ты хочешь мстить. Это похвально, снимаю маску, шляпу, кланяюсь; но знаешь, что не так со всем этим? Одна маленькая деталь. Месть не должна быть тупой.
— Тупой?! — сдавленно крикнула она, кашляя. — А тот, кто имеет влас-сть унич-чтожить любую галактику вз-змахом руки, но слоняетс-ся среди падали?
— О чём ты? Берёшь себе не тот пример, совсем дурной. Мне, тем временем, не нужно ходящее рядом угнетённое ничтожество, которое будет блеять о моём великолепии. Я это и так знаю.
И его изогнутый искусственный клюв соприкоснулся с её длинным носом. Тонкие зрачки изучали распадающиеся и гаснущие черты лица. Пустые глаза ответно видели, как двигались червями щёки, как зубастые мандибулы тянулись к ней. Лицо к лицу. Он выше, он ближе, с тонкими клыками, в противовес грубым глыбам. Серые локоны скатывались из-за поклона, задевая замершую её. Холодные пальцы с явными костяшками, взявшиеся за острый подбородок, притягивающие, поднимающие зафиксированную пространством голову. И пляшут разряды от него к ней, что сокращают тонкой болью игл оставшиеся мышцы.
— Не нужно бояться смерти, отнюдь, — доносился его ласкающий голос, — ведь это истинное доказательство жизни. Иначе же это просто бесполезное существование. Так ответь, не мне пусть, так себе: на какой же строчке ты ставишь точку своей истории?.. — но большие клыки трещащих мандибул едва коснулись ломающегося лица, оставляя малый липкий след и едва уловимый гнилой аромат на щеках.
Блеск хищных фиолетовых глаз померк, как и перестали собою красоваться мандибулы. Падальщик с безразличием смотрел, как та уже не могла говорить, но двигала кривыми губами слова. Он отвернулся от неё и от прорехи в пространстве и времени, прячась в тени фиолетового сияния от летящих, некогда живых, кусочков хитина.
— Ах, жизнь столь несправедлива, столь жестока и коварна; мне только-только было интересно узнать, кому же довелось отколоть крупицу моей обители.
На носочках он развернулся, проскрипев когтями и с цокотом направился к лестнице. Чужачка смотрела вслед, как его образ скрывался с каждой ступенькой, утопая. Она ещё пока слышала преддверие бед в его словах:
«Я люблю власть, а не править».
И слова окончились всплеском молний.
Пляшущие фиолетовые нити исказили трещащим узором перламутровое тело. Они тянулись от синтетического и органического экзоскелета, неряшливыми кривыми к стенам домов. Молнии плясали, разрушая все неровности, перепрыгивая на другие дома. Они касались тонкими лезвиями краёв улиц, били в воду, уносили за собой дыхание. Жёлтые редкие лампы мигали. Только алым парили к синему небу фонари, несущие следом фиолетовые вспыхивающие потоки.
Рваный треск. Позади обугленной разлагающейся тени вспыхивала мировая рана, в чьи края впивались когти. Изнутри нечто разрывало кривое пространство. То, что разорвало вертикально горизонт — показало свой; там — чёрные смолистые губы, способные захватить несколько душ своими необъятными размерами. Они открылись. На этот мир смотрели из горла блестящие серые глаза.
По улочкам шествовал шелест листьев отпечатанных, звонким кубарем катились мехи, ветвился водный плеск. Играючи мелодия разрухи тянула с собою крики, столь чуждые сей миру. Аизоа имела лишь бурление и склизкий телом шёпот.
Живых всё меньше, но многим удавалось избежать жестокой пляски. Бесновалось электричество. Оно желало отмщения раскатом громогласным.
Пейзаж. Портрет. Толстой кистью мир помазанный зиял, впуская мягкий тонкий рот, клюву толстому подобно изогнутый, щетиной поцелованный.
И здесь были кроме бежавших зрители. Поодаль, на открытой крыше, с роскошными для хаоса местами. Одни из первых, ближе к сцене.