Прохрипев глухо, он поднялся, не переставая тереть снегом ноющие конечности. Он продолжал рассуждать вслух, словно это должно было хоть чему-то придать существование.
— Выходит, что у нас, себя и меня, есть переменная, которую я не знаю или упускаю ввиду отсутствия всей информации, или же желанием отрицать вероятность… Намёк на мою забывчивость тоже может прийтись не случайным, но мне ли знать? Теперь и цель меня не ждёт здесь, однако и не исключить, что тут могли остаться детали и следы того, где искать мне дальше, как, сколь далеко. Что же до произошедшего в сий мире… Хм.
Он окинул взглядом опустевшие от жизни площади. Те места, где находились скамеечки перед неработающим фонтаном, а рядом с ними погасшие фонарные столбы. Или указатели с цельными символами языка мира. Архонт прошёл уже на своих двоих, присматриваясь к деталям. Какие-то таблички, тряпки, брошенные и покрытые ныне инеем, чашки, катящиеся из-за соприкосновения с лапами и блестящие яркостью отражений. Всегда была деталь, которую ему пришлось осознать; время относительно, а сейчас — слишком поздно.
Он посмотрел на небо.
И твердь была в трещинах.
Чёрной пеленой пространство, в котором утопали разбитые обломки звёзд. Их свет и сияние текли неровным узором, искажённым потоками. Как в чёрную густую краску крупными каплями упала белая водянистая, оставляя за собою разводы.
— Теперь… всё прояснилось, — медленно проговорил Архонт, прикрыв разрезанный рот когтистой рукой, осознавая очевидность всего.
Он подобрался к табличкам, пытаясь выявить, что рядом с ним, рядом с парком. Здания, улицы, важные места и космопорты. Последние стали приоритетны. Падальщик последний раз осыпал холодным снегом себя, свои шею и конечности. Внимание только к тому, что требовалось, несмотря на шипение и жжение.
Осторожные блуждания с целью изучения местности и часто, после очередного искажения узора на небе — повторное жжение, заставляющее кончики фаланг трястись. В глазах мутнело, и он их протёр. Взглянул на свои тёплые в мире этом руки, чтобы увидеть размазанную по серой коже красноту. Тяжко выдохнул через клыки, и то было сложнее с подобной атмосферой.
Архонт шёл к площади университетов словно с возвышенности, замечая ниже проявляющуюся стеклянную сферу с намеченной картой на ней. Гордые вывески, которые не двигались ветром, компактные киоски, померкшие магазинчики, наклонившиеся от искажения основы. Что-то копошилось. Дальше. Тёмным пятном. Архонт замедлил шаг. Остановился.
Он осматривался. Сложил руки за спиной, перехватывая одной другую и потирая запястье. Его рога и глаза гасли, его редкое дыхание через клыки пропало совсем; даже в черепной коробке не отражалось, оставляя только скрип позвонкам. Падальщик поднял когти пальцев и сделал шаг вперёд, беззвучный, осторожный, но тёмное пятно тотчас дёрнулось.
Архонт выдохнул последнее из лёгких. Усмешка осталась в его же мыслях: «Так глупо. Энергия всегда даёт видеть то, на что не смотришь».
Взгляд его окинул стороны, словно где-то затерялся выход, но, к его разочарованию… Шаг за шагом он медленно шёл по площади, в сторону пятна.
И длинные ступни его медленно тонули в углублениях среди холодных хлопьев — то трещинки плиток и асфальта, что разбросаны на пути, словно от мощного удара. Углубление за углублением, а их осколки путаются под пальцами, резво отскакивают от когтей. Разбиты стены, разломаны. Шаг за шагом, всё ниже и ниже.
Инеем покрывались его грубые ресницы, скрывая взор краснеющими пятнами. Текучее размытое пространство планеты, искажённое бедами своими и волей чужой. Но он горделиво молча шёл, не сводя взгляда и расфокусированных зрачков с цели. И эхом в черепе ныне отражалось редкое биение уставшего древнего сердца. В движении ему так не хватало холодного воздуха, чтобы омывал пасть и охлаждал ветвистые во всём теле лёгкие. Жар боли, растущий из сердца, медленно покидающий с кожи. И дрожь в фалангах предзнаменовала очередную яркую вспышку небосвода над головой.
Ещё десять шагов. Архонт остановился. Одна нога встала у другой, медленно. Он смотрел на тёмное создание перед собой. И нет в мире цвета, который опишет его кожу — только его отсутствие. И не описать ту бледную шерсть на голове его, на спине его, поскольку это — все цвета, которые могли бы быть единовременно; свет, но не сияет. Шевелюра, сплетённая местами когда-то давно в небольшие косички, запутанные, небрежные, словно века прошли с того момента.