Тот, кто бережёт тишину для своих звериных поникших ушей. Тот, в чьих когтях тонет всё, чего они касаются. Его одежда — разодранные в клочья обмотки синеватой ткани и разорванный плащ, держащийся в заколке из птичьих черепов. Плоские его ноги, ступающие на землю тяжёлой тенью. Блестят на одной из них золотыми бусинами чётки, когда-то украшающие шею ожерельем древним.
Он не лишён рогов тяжёлых пурпурных, как бараньих закрученных, похожих на изящную корону из терния. Чужеродной ящерицей вился его хвост, ни толстый, ни тонкий.
Чёрное пятно, которое не поворачивалось; ему это не нужно. Он знал, кто рядом.
Это понимал и Архонт.
Падальщик смотрел на то, как самое бессветное порождение миров изучало стеклянную сферу. Стоял на пути и молчал. Недвижимый.
Это было самым ужасным эхом в жизни. Всё, что возможно слышать — лишь собственную тикающую жизнь. Как стынущая в жилах кровь отставляет в сторону барабан, по которому всё реже и реже била. Как затихало сердце, не чувствуя привычного ритма. Они стремились затихнуть, но приходилось бить. Громогласно в тишине, сильными ударами тревожа внутренности.
Архонт взирал на мир, покрытый холодом и беззвучием, подобно стынущий. То, как в последний раз он чувствовал объятия умирающей неправильно звезды, разодранной в небе, словно кровожадным хищником мягкотелая дичь, но не пищи ради — ради забавы.
Падальщик понимал, что всё потеряло смысл; ещё с момента первого шага. Уже нечего остерегать.
— И назвали имя твоё или ты пришёл в этот мир сам? — Архонт разорвал тишину, которая мучила его. Глухим эхом на планете, но в черепах звонче единственного ручья в лесу. Он знал, что его услышат даже в этом мире, в этой атмосфере. Тот, кому эти слова — услышит.
Так и было. Отвлёк от мыслей. Тёмное создание дёрнулось. Не ответило.
— Как пожелаешь, — бодрее продолжил говорить падальщик. — Пускай будет так. Уже нет разницы в совершённом, не откатить прекрасную планету к моменту, когда не пришлось всем умирать в объятиях и с потерянными надеждами о звёздном вечном свете.
— Шумят… — раздался в черепе голос. Он прошёлся по улицам чудовищным эхом и треском стёкол, нарушая мир. Это не просто его речь. Это мировая воля в резонансе разрушения. — Молчи.
— Ах, тебе не нравится речь моя?
— Много говоришь, — тёмный силуэт сдвинулся, сделал шаг назад.
Того хватило, чтобы лучше рассмотреть сферу, на которой под картой замерло время. Крупица возможности для поиска неизвестной переменной.
Архонт и иное видел. Он понимал, как стало всё темнее, как покрывались мраком улочки. Не будет звука перед грядущим ужасом, поглощающим свет. То, чего не заметить, кроме иллюзий из серых глаз.
Он мог просто молчать. Не было смысла. И разницы. Посему и произносил дальше:
— Мог и поучиться. Это надо видеть: как от речи текущей тают, как тянутся слушать, узреть душой. Это песнь первородная, что ноты расширила иными звуками.
— Раздражаешь, — силуэт дёрнулся вновь.
Торс удлинился, как и ноги, руки. Они поплыли и заимели блеск. Нарастающая металлическая броня в острых сегментах. И длинная шея медленно повернула трёхглазую голову. Как разделены они, с острыми зрачками, между густыми белёсыми бровями и под жёсткими белыми ресницами. Зрачки, которые медленно направили внимание к пришельцу.
Правый глаз блестел в фиолете, левый — в голубом свете. На лбу, как налитым кровью, смотрел на горизонт острым зрачком вширь повёрнутым.
Широкие ноздри грубого носа резко двигались, словно хотели захватить собою остатки воздуха. Или учуять то, что выдыхал пришелец.
Он скалился. Архонт шелохнулся, отступил, прижал уши. Ему не нравилось, он мотал головой, но не мог отвести взгляда от трёх миров. Не мог не смотреть, как за губами, как порезанными, прятались рядами треугольные зубы. То, как нижняя челюсть делилась на две, имея меж собою клыки подобные.
Как сильно исказилось всё Архонт только сейчас прозрел.
Падальщик был бы рад драконить своим явлением и дальше, но мог вымолвить перед ним только одно:
— Что же ты наделал…
Руки чёрные дёрнулись, и длинная шея кинулась вперёд.
Падальщик уклонился, ретировался. Громадная пасть была готова сжать серое тело, прокусить до мозга костей и сломить.
Каменные дома словно ткань разорвались от витых рогов.
Архонт бежал. Где мог — на двух, где приходилось — на все четыре, все шесть. Бежал, он не мог взлететь в этом мире. Пытался расправить крылья, пытался в молнии издеваться над атмосферой уже почившей, но не мог. И монстр оставался позади. Но не его чудовищная свита.