Кто-то покинет твердь, вдыхая небытие. Из небытия коснутся бытия, чтобы сердца вены обратились корнями стальными, когда расплавленная материя застынет в эфемерности тела. Но черпающие твердь небесную, принявшие в себя — вспомнят ли, что были порождением её же? Когда утонут, когда вернутся вновь на грань, рождающую, дышащую — будет их память о прошлом или нынешнем? Грядущем? Принять исток, стать им, отвергать иль править?
Вопросы эти будут им даны, когда течение песка заменит механизм, а полночь пробьёт скрежетом металла погребального. Кости мировые потребуют вернуться, стать плотью кормящей для порождаемых дыханием своим.
Пока же стрелки совершают круг, пока во руки взявшие судьбу решают нити себе чуждые, понимая власть — весы склоняют чашу в сторону одну.
Но станут ли они склоняться, когда кто-то из черпающих из них, вдохнув в себя, переродившись в крайности, вернётся на границу мировую, словно дыша, словно не быть тому ужасному греховному благу случиться?
Испившие кровь древнюю, держащую во амфорах пред теми, кто их посылал за ней. Дар утешения в кольце из злата, серебра, иного драгоценного металла, что держит во себе такое же по ценности сокровище горы, сияющее гранями своими; сокрывшие в союзе дорогом обычный сок тринадцатого древа.
Глава 27. Разбитые мечты
Утро.
Рассвет не отличим от заката.
Прерывистый противный писк будильника.
Уже не в первый раз встаёшь много раньше положенного, чтобы наблюдать за тяжёлым потолком, желающим навалиться. Привычка, которая отнимает последние крохи сна ради бодрствования. Куда проще пережить возвращение взгляда лёжа на кровати, поутру столь мягкой, нежной, тёплой. А лишь недавно она была невыносимой, жаркой, кривой в матрасе и подушке. Чего же стоило одеяло и мучение с ним и ногой?
Драгоценного времени.
Зеркало, с которого смотрит усталость. Всё по часам расписано, по минутам, даже слёзы. Кто-то перед раковиной избавляется от тяжести в желудке, а кому-то достаётся тяжесть в мозге и боль суждений.
Вода всё смоет.
Приевшийся завтрак, который разделяет включенный на фоне старый телевизор, но будь это белый шум — ничего не изменилось бы с того. Голос, шелест — что-то есть кроме пустоты. Тяжёлые веки не дадут поднять взгляд на какой-то сюжет об ограблении. Только уши ловят, что из музея отняли что-то древнее, а нападавший с другой планеты. И службы все пустились за следами того существа и драгоценности.
Ком в горле.
Всё прерывается на рекламу путешествий на море ближайшей луны. В своём редком шаге в год вновь начался сезон, когда звезда не бьёт по атмосфере люто. Реклама дешёвых и питательных хлопьев, которые и тонули в сухом молоке на дне тарелки, остывая. Реклама техники. Реклама. Реклама.
Сильный хлопок. Ударом по столу экран напротив гаснет, как и звук. Всё трепещущее внутри затыкает кофе.
Вероятно, это последнее, что будет греть.
Греть каждый шаг в пустой комнате и квартире, согревать звук поворачивающегося ключа. Холодные шаги в лужах.
Общественный транспорт лишь больше давит. Серые одежды серых будней издеваются над восприятием мира, когда другие рядом, такие же как ты, толпятся то у дверей, то над головой, затем давят физически, вынося потоком из вагона, плечом толкая в спину и выбивая наушники.
Стоит очнуться, побежать обратно: «Осторожно, двери закрываются». Опоздание ни к чему хорошему не приведёт, а если вспоминать, когда оно в последний раз было — лишь усугубит серость будней, на монотонный холст чёрную краску разливая.
Весь путь согревает только термокружка кофе. И даже на гогот коллег в части плевать. Да, штаны тёмно-синие пострадали от машины, которая на полной скорости проехалась по лужам. Возможно, что там такие же спешащие. Так хочется думать. На злобу нет сил. Раскрытый зонт поставить у батареи.
Уставший взгляд всё же замечает пустые места за столами. И это в том числе и те, кого отправили в тот выпуск новостей — возвращались раненные. Им не до работы, но машина жизни, заменившая природу с её естественным отбором, разумеется, на ноги всех поставит.
Щурившись следит… Жертв… нет.
Планы. Разбор документов, подписи, отчёты. Окно было интереснее, но птицы давно не летали, не садились на деревья. Сейчас же провода дрожат от ветра, от потоков воды с неба. Прогибаются под тяжестью капель, что ловят, чтобы затем отпустить.
Стол тоже скучный. Если основное пространство в блестящей черноте от постоянной работы, то в краях забилась пыль, слоем белым. Там и числа отмечены, а к чему они были — не вспомнить. Блеклые тоже, а значит давние.