Отдельный вызов. Бытовые жалобы на соседей. Как всегда, как часто. Кто-то включает музыку громко поздно, у кого-то компании шумные. Разборки, время от времени доходящие до поножовщины, хотя день начинался с какого-нибудь праздника; дальние родственники не разделили мнения, а потому разделили родство, основательно.
Она приняла его, рассматривая подробности. Оно было… странным. Был сосед, который не открывал двери, готовил что-то, что запахами раздражало, словно гнило. Жильцы снизу жаловались на подтёки на потолке и постоянный шум, будто каждый день тяжести кидают или мячом бьют в пол.
В голове уже вырисовывалась не самая приятная картина. И то, что сильнее всего ударило — последняя информация, последние строки: «Ранее там несколько лет не жили».
И что-то дрогнуло внутри. Пальцы тоже, следом за сердцем.
Служебная машина вместо метро. Впервые дышать в пути полной грудью и проверять информацию, сверять даты, откинувшись на мягкое сиденье. Или таким оно казалось. Ещё был бы вызов срочным — встретила бы дорога чище. Да и этот раз пришлось выбивать такую поездку.
— Банальнее случая не придумаешь, — говорит напарник-водитель, огорчённый тем, что его выдернули из укромного места и не дали посмотреть новую серию любимого сериала. — Опять заказывают на дачи удобрения.
— Да хоть что-то! — бодрее голос отвечает. — Там же несколько лет не жили!
— Склад, а не квартира, — флегматичный ответ.
— Ну и сиди тут. Я одна проверю.
Многоэтажное здание. Серое. Клумбы рядом скрашивают образ хилой зеленью на жёлтых стеблях. Цветные прямоугольники, которыми перекрывали записи на стенах, играли также роль паззла, подтекающего от ливня.
Чудом не промокнуть до нитки, выбегая от двери до двери. Тёмное, в трещинах. Недовольные, выходящие навстречу, зонты встряхивали и раскрывали, дабы по делам направиться. Не пропускали, приходилось ждать, обходить, слушать кряхтящие ругательства.
Лифт, двери. Шла одна, стояла одна. С волос звонко на пол каменный капала вода, эхом разносилась по подъезду.
Протягивает руку. Стук. Второй. Слишком громкий, слишком эхом в голове. Подобно сердце билось. Так отражался вдох.
Ручка повернулась. Замок не слышен. Открылась дверь.
А она замерла. Стоит.
Белым всё перед глазами.
Не двигается.
— И это всё?
Громогласный голос выдернул из лабиринта в голове.
Она осмотрелась. Это давно другое место, другое помещение. Женщина взялась за переносицу, щурясь и приходя в себя. Всё в тумане. И эта пелена отступала.
— Что за…
Нонче сидит она за низким столиком, на котором лежат тарелки разного размера, держащие на себе сырые фрукты и мясо. Перед ней же — глубокая, полная супа, как и у собеседника; вернее уж миска.
Она взглянула и на второго в этой комнате. Шок от встречи всё ещё отзывался, ведь она встретила его постучав в двери. Открыл. Это помнилось. И всё.
— Я тут…
— …из-за жалоб на шум, — напевая закончил собеседник за неё, — и это из соседних дверей, — он пассивно ложкой мешал суп и что-то ворчал. Это ворчание было слишком странным. Совершенно не сочеталось ни оно, ни его речь, ни его вполне осторожное лицо.
Сильнее же в глаза бросалось его серое тело, нараспашку в лиловом халате. Он был похож на изрядно полежавший труп, который утянул из могилы за собою ткань, в которой его давно погребли, от чего она стала блеклой, выцветшей.
— Почему я тут сижу? — осмелилась она спросить.
— А следовало оставить в коридоре замерший на месте манекен? — он склонил голову и свёл густые брови. — Или память и тут подводит?
— Не помню… Такое было… — её рука уже потянулась к кобуре за спиной. Женщина дрогнула и, вскинув брови, взглянула на собеседника. Он же — кивнул в сторону тумбы. И там, где лежало её оружие в лицах пистолета и ножа, находилась и золотая маска, из которой кости, как пальцы, расходились в стороны.
— Т-ты…
— Я! — подтвердил её догадки он.
Она, спотыкаясь, метнулась в сторону тумбы, но вот уже серое создание тенью встало перед ней. Она сделала шаг назад, он — вперёд.
Стоит, замерев.
Туман. Похожий на туннель. И глохнут уши, давят в голове.
— И снова повторяется, — громкий голос.
Она дёргается, просыпаясь. Перед сном так закрывают глаза и ощущение падения заставляет проснуться. Таковым оказался его голос.
И снова перед ней стол. Тарелка с супом.
Она дрогнула, но низкий голос лёг на плечи тяжёлой рукой:
— Успокой свою душу. Была бы моя воля иной — давно растерзал в клочья.