— Это поэтому у вас в супермаркетах сто двадцать пять сортов сухого завтрака? — неожиданно зло прокаркал из темноты Батхед.
— Да, представь себе, — с насмешливым удивлением повергнулся к нему Звеллингер, — в том числе. Но кроме этого у нас в школе, как и в средствах массовой информации, не учат только одной истине для всех. Наши преподаватели, и наши медиа, — продолжал он, делая акцент на слове «наши», — знакомят с мнениями, но не навязывают их, — а выбирать из мнений предоставляют самим людям.
Батхед не успел ответить, — на помощь ему неожиданно пришла Геня:
— Я не уверена, что из ста двадцати пяти сортов сухого завтрака покупатели легко выберут самый полезный для себя. В — Почему? Производители по закону обязаны давать информацию, — поправил на носу очки Звеллингер. — Сбор и обработка информации представляют собой труд, усилие. Чаще всего дело кончится тем, что покупатели выберут самый рекламируемый или самый дешевый товар. Таким образом свобода выбора при низкой культуре людей сводится к манипуляции. То же самое происходит и с мнениями. Человек, не наученный делать выбор, либо выберет то, что доступнее всего, либо то, что его подспудно заставят выбрать. Со времен Древней Греции Учителя объясняли детям, что хорошо, а что плохо, что можно, а Что нельзя — не только с точки зрения закона, но и с точки зрения этики. А мы на западе давно перепутали мораль с законом.
— Даже ваша тетрадь говорит, что закон родился из истинной Веры, — запальчиво ответил Звеллингер, — значит, закон это просто верхний уровень морали. Ты упомянула труд, который нужен для того, чтобы сделать выбор — Штаты создавались верующими людьми, которые верили в добродетель труда. То есть, если не работает закон, работает религиозная традиция. Мы живем как раз по Правилу.
— А бомбить страну, что находится за десять тысяч километров от вас, это часть какой вашей традиции?.. — сверкнул из угла глазами Батхед.
Самуэль встал с места и поднял вверх ладони:
— Хватит! Не хватало нам сейчас еще поссориться. Ясно, что мы сейчас не сможем прийти к единому заключению о том, где каждому из нас искать свой стержень. Но Тэд прав — каждому надо будет решить это для себя. Мы знаем правило: стержень надо искать в мировоззрении, существующем в близкой каждому из нас добродетельной общине.
— Это похоже на коралл! — глядя на переливающиеся алым угли в камине, сказала Геня. — Смотрите: каждая часть кораллового рифа отличается от другой цветом, и весь риф светится разными цветами, переливается. И вот, от того на какую часть коралла положить серый камешек, зависит то, какими кораллами он обрастет в дальнейшем, каким цветом заиграет. Но не сам камешек выбирает этот цвет, он просто развивает выше к солнцу, ту часть общего рифа, на которую был положен.
— Вот для чего важно понять, кто твоя община, — одобрительно кивнул Самуэль.
Он встал из кресла, прошел к двери в спальню и, нащупав на стене выключатель, включил свет в комнате. Все зажмурились, потом открыли глаза и посмотрели друг на друга, словно очнулись от сна.
— Друзья, — сказал Самуэль, — я предлагаю не сообщать пока ни Ректору, ни в посольство о том, что нам известно. Вы говорите, машина жива, — давайте попробуем подключиться к ней. Но сначала, конечно, пусть каждый определится со своей общиной и теми правилами, которые возьмется исполнять. И посмотрим, что получится.
Никто, даже Звеллингер, не возразил.
— А община может быть любая? — спросила Катарина.
— Тетрадь говорит, что да, — пожал плечами Самуэль. главное, насколько я понимаю, чтобы это была сколько-нибудь большая община добродетельных людей и с некоторой историей Катарина важно кивнула.
— Решено, — подвел из угла итог Батхед.
Прощаясь с Самуэлем, избранные под мерный бой часов Охотничей башне один за другим покидали кабинет. На потер том диване отсвечивала глянцевым боком забытая Катариной белая сумочка-клатч.
Глава XVII Кабальеро
Геня шла по темной улице в сторону дома.
Торопиться было некуда, дома ее никто не ждал. Геня вдохнула ночной сырой воздух и посмотрела на темное небо. Где-то за тысячу километров от этих фасадов домов, смотрящих засыпающими окнами на растворенную в лужах кровь светофоров, лежала на океанском дне в саркофаге Машина Счастья. Сейчас она ловила ее, Гени, мысли и желания.
Геня шла и думала о том, как правильно настроиться на работу с машиной, как начать желать правильно. Ей надо выйти на свою общину — понять, кто она и кому она обязана тем, что она именно такая, какая есть, а не иная.
Сначала она, воспроизведя в уме прочитанный Самуэлем текст, принялась вспоминать все те моменты, когда была в жизни счастлива. Моментов этих на удивление она вспомнила очень много; и чем больше, она вспоминала, тем больше их становилось. В Какой выбрать?