Как-то Дипак сам описал Самуэлю свою философию.
— Люди, — объяснил он, — подобны маленьким насекомым, которые ползают по частям большого железного механизма. Механизм работает, — крутятся колеса, ходят поршни, открывайся и закрываются клапана — а насекомые думают, что это они приводят механизм в движение. И вот тот, кто ползет по ходу кручения какого-нибудь колеса кричит на того, кто ползет против его хода: «Ты мешаешь работе машины, а я помогаю!»
Дипак со смехом говорил, что задача насекомых всего лишь, в том, чтобы вовремя перескочить с одного колеса на другое и оказаться на солнечной стороне механизма, да в том, чтобы не быть раздавленными колесами…
Самуэль тоже сравнивал людей, — в частности однокашников в бизнес-школе, — с насекомыми, но образ у него в голове был другой. На деревьях, представлял он себе, сидят жучки и бабочки, — проходит какое-то время, и лапки насекомых начинает обволакивать стынущая вокруг смола жизни. Насекомые вязнут — и вот, самые отчаянные из жучков и бабочек делают титаническое усилие, пытаясь вырваться из густеющей массы. Они поднимаются в воздух и, радостно вдыхая в себя ветер, летят от смолы прочь, к новым, — как им представляется, счастливым — возможностям.
К каким возможностям?
Смола повсюду. У Самуэля было очень много денег, открывающих ему любые так называемые «возможности», — а в будущем денег станет еще больше, — неприлично много, — и что же, он свободен?
Он знал, что нет.
Смола, смола — везде смола. Было ли спасение? Поиску ответа на этот вопрос он, словно Фауст, посвящал все свое время. Пока за двадцать четыре года он ничего не нашел. Единственное, что он знал точно, так это то, что если уже смола неминуемо должна была обернуться вокруг каждого, то надо было не суетиться, подобно этим смешным студентам в бизнес-школе, а найти способ застыть в смоле красиво, чтобы не опозориться перед теми, кто придумал это все, и кто украсит себя янтарем с омертвевшим насекомым…
Конечно, даже сам Самуэль был не вполне свободен в выборе той позы, которую он мог принять в янтаре. Сын своего отца, он был прямым потомком древнего рода, — род этот, выросши за века, превратился из маленькой кучки камней, сформировавшейся вокруг случайного препятствия на земле, в пирамиду уходящую высоко в небо. Несмотря на неразбериху в жизни каждого отдельного камня-человека в пирамиде, все они смотрели на камни, разбросанные без всякого порядка внизу на земле, не просто свысока, но в понимании того, что в отличие от них, розненных на земле камней, они есть часть организованной веками и целенаправленной силы, стремящейся в конечном итоге достичь неба и обустроить мироздание наилучшим образом.
Когда отец в детстве приводил Самуэля в часовню известного собора в Виндзоре и сажал по специальному разрешению смотрителей то в одно, то в другое узкое с резной башней наверху кресло, Самуэль чувствовал спиной таблички с именами своих предков — предки входили в него. Жизни предков накладываюсь одна на другую, произрастали одна из другой, питали друг друга, продолжая таинственное, один раз начатое дело. В чем заключалось это дело?
Этого он не знал. Но при этом все благородные предки Самуэля, — а также их жены, братья и сестры, — и родственники их жен, братьев и сестер, — и их поверженные враги, и их благодарные союзники; и казненные ими предатели, и измученные трудом на них крепостные; и покоренные ими народы, и ненавидящие их бунтари; и еще куча народа, с ними связанная — все эти толпы людей смотрели на Самуэля из-под воды времени мерцающими зелеными глазами и говорили ему: «Будь тем, кем пирамида сделала тебя. Мы все свидетели тому, что твой род был. А раз он был, это не зря».