От негодования майор закурил сигарету, пощелкал зажигалкой.
— Международный Красный Крест в Женеве, — продолжал он, — публично протестует, наши «голуби» в Штатах клюют «ястребов»! Кошмар! Даже «Нью-Йорк таймс» и тот умывает руки. Невообразимый шум, крик! Пришлось в три шеи выгнать цензора…
— Да, я вижу, — все тем же бесстрастным тоном произнес Грант, — что моему капитану Шину было бы чему у вас поучиться…
— Можете сказать это еще раз! — осклабился майор. — Вот вы толкуете про пытки. Но это только первая стадия. Мы давно перешли уже через границу этой стадии. Пытки теперь не самоцель. Мы должны застращать их. Пытать, казнить, вешать…
— Значит, геноцид? — тихо спросил Грант.
— Я не боюсь этого слова! — с жаром выпалил майор. — Но постойте, Грант! Кажется, я улавливаю в вашем тоне неодобрение? Полноте, в наш атомный, вернее, предатомный век танки давят панцирь донкихотов, как яичную скорлупу!..
Танки давят донкихотов!.. Их накрывают бомбами, их сжигают напалмом, их стирают в порошок армия, казенный патриотизм, звезды и полосы!..
— И все-таки, — упрямо проговорил Грант, — нам не удалось возбудить мировое общественное мнение против Ханоя, когда он объявил, что будет судить пленных пилотов как военных преступников. Именно донкихоты из Международного Красного Креста в Женеве заявили, что мы первыми нарушили Женевские конвенции, применяя пытки, уничтожая полевые госпитали Вьетконга.
— Послушайте, Грант! — процедил сквозь зубы майор. — Может быть, вам все-таки лучше попроситься в другую палату?
Грант спустил ноги на пол.
— Я сделаю это сейчас же, — сказал он.
Его проводили ледяным молчанием.
Войдя за сестрой в палату для шоковых, где освободилась койка, он кивнул офицерам и молча лег, развернул первую попавшуюся газету из кипы, которую с собой принес.
В новой палате Грант быстро сдружился с капитаном Джином Грином, выздоравливавшим после тяжелого ранения позвоночника, на полтора месяца вызвавшего у него общий паралич. В первый же день знакомства выяснилось: оба из Нью-Йорка, ровесники, оба окончили колледж, оба мрачно смотрят на войну во Вьетнаме.
У них вошло в привычку провожать солнце на пляже.
До армии Грин работал интерном в нью-йоркской больнице Маунт-Синай, но как-то не нашел себя в медицине. Зато здесь, во Вьетнаме, он вдруг решил, что ему необходимо стать врачом. И не каким-нибудь, а детским врачом.
От него Грант узнал о такой стороне войны во Вьетнаме, о которой никогда прежде не подозревал, ни разу всерьез не задумывался.
Оказывается, Америка убила или ранила миллион вьетнамских детей.
Это только за пять лет войны во Вьетнаме.
Миллион, 1 000 000!
Об этом знал не только Джин Грин. Об этом заявил Америке Уильям Пеппер, преподаватель американского колледжа, посетивший Вьетнам в качестве репортера. Об этом не раз говорил Америке доктор Бенджамин Спок. Это официально подтвердил генерал-майор Джеймс Хэмфрис, начальник санитарной службы армии США во Вьетнаме.
И в дантовом аду не было места для таких ужасов, о которых рассказал Гранту в один райски-красивый вечер капитан Джин Грин.
Из сотни тысяч раненых детей, покалеченных во время американских бомбежек и карательных акций, лишь немногие попадают в больницы. В больницах, которых вообще немного в стране, тяжелораненые дети лежат по трое на койке или же на полу, и матрацами, и простынями им служат старые газеты. Не хватает медиков, антибиотиков, мазей и всяких лекарств. Лишь изредка удается достать кровь, списанную за давностью в военных госпиталях. На внутривенные вливания идет сок кокосового ореха. К ранам липнут мириады мух, откладывающие там личинки. Жалкая горстка местных врачей — их всего шестьдесят в Южном Вьетнаме — сбивается с ног. Сжечь ребенка напалмом можно за несколько долларов, а чтобы полностью вылечить обгорелого, требуется до двадцати тысяч! Правительство Южного Вьетнама выделяет на здравоохранение мизерные два процента бюджета. Не удивительно, что врачи прибегают чересчур часто к ампутации конечностей у детей и даже к евтаназии, сознательно умерщвляя безнадежно обожженных и изувеченных малышей.