Катин, стоящий на палубе краулера, облокотился на поручень, глядя сквозь пластиковую стену, как белые волны, разбиваемые краулером-туманником, дробятся и выпрямляют свои завитки, закрывая солнце.
— Ты когда-нибудь думал, — спросил Катин подошедшего с леденцом во рту Мышонка, — о том, каким непонятным временем казалось бы человеку прошлого настоящее? Представь себе кого-нибудь, кто умер скажем, в двадцать шестом веке, воскресшим здесь. Можешь ты себе представить, насколько глубоко охватили бы его ужас и замешательство, доведись ему просто пройти по этому краулеру-туманнику?
— Да? — Мышонок вынул изо рта леденец. — Не хочешь дососать? Мне он надоел.
— Благодарю. Подумай только, — челюсти Катина задвигались, разгрызая твердый шарик на льняной нити, — о чистоте. Существовал тысячелетний период — примерно с тысяча пятисотого по две тысячи пятисотый год, когда люди расходовали невообразимое количество времени и энергии на то, чтобы вещи были чистыми. С этим было покончено, когда последняя инфекционная болезнь стала не только излечиваемой, но и просто невозможной. Тогда существовало невозможное сейчас явление, называемое «повсеместным похолоданием», которое, можешь быть уверен, происходило по крайней море, раз в год даже в двадцать пятом столетии. Я полагаю, что тогда были причины превращать чистоту в фетиш, считалось, что есть связь между грязью и болезнью. Но когда заражение стало понятием устаревшим, соответственно, отпала и нужда в санитарии. Если бы тот человек, живший пятьсот лет назад увидел, как ты разгуливаешь по палубе в одном ботинке, а затем садишься, чтобы поесть с помощью босой ноги и не беспокоишься насчет того, что ее надо помыть — ты можешь себе представить, как он был бы ошеломлен?
— Без дураков?
Катин кивнул.
Туман у подножия горы, искрясь, разошелся.
— Мысль нанести визит в Институт Алкейна подстегивает меня, Мышонок. Я разрабатываю полную теорию Истории. Это связано с моим романом. Ты не уделишь мне несколько минут? Я объясню. Мне приходило на ум, что если кто-то считает… — он остановился.
Прошло достаточно много времени, чтобы на лице Мышонка успела отразиться целая гамма различных чувств.
— Ну что? — спросил он, когда решил, что ничто в клубящейся серости не могло привлечь внимания Катина. — Что там с твоей теорией?
— Циана фон Рей Морган.
— Что?
— Кто, Мышонок. Циана фон Рей Морган. У меня появилась четкая идея: до меня только сейчас дошло кто такая тетя капитана, хранительница Музея Алкейна. Когда Тай гадала по Тароту, капитан упомянул про дядю, которого убили, когда он был еще ребенком.
Мышонок задумался.
— Да…
Катин покачал головой, недоверчиво посмеиваясь.
— Которого что? — спросил Мышонок.
— Морган и Андервуд.
Мышонок посмотрел вниз, потом по сторонам, как это делают обычно люди, которые чего-то не понимают.
— Это, наверное, случилось до того, как ты родился, — проговорил Катин, наконец. — Но ты должен был слышать об этом, или где-то видеть. Все это дело показывали психорамы всей галактики. Мне было всего три года, но…
— Морган убил Андервуда, — воскликнул Мышонок.
— Андервуд, — поправил Катин, — убил Моргана. Но это мысль.
— В Арке, — продолжал Мышонок. — В Плеядах.
— И биллионы людей всей галактики смотрели на все это дело по психораме. Мне было не больше трех лет тогда. Я был дома, на Луне, смотрел церемонию открытия вместе с родителями, когда этот импозантный тип в голубой куртке протолкнулся через толпу и побежал через Кронаини Плаза с этой проволокой в руке.
— Он его задушил! — воскликнул Мышонок. — Морган был задушен! Я видел это по психораме. Один раз в Марс-сити, в прошлый год, когда я летал по треугольнику, я видел сокращенную запись. Это была часть документальной программы не помню уже о чем.
— Андервуд почти оторвал Моргану голову, — пояснил Катин. — Когда я смотрел повтор, они уже вырезали момент самой смерти. Но пять биллионов человек смогли узнать все об эмоциях человека, приготовившегося быть избранным Секретарем Плеяд на второй срок и внезапно атакованного сумасшедшим и убитого. Все мы почувствовали, как Андервуд прыгнул нам на спины, мы услышали, как закричала Циана Морган и почувствовали, как она пытается оттащить его, мы услышали как представитель Кол-Сии крикнул, что-то о третьем телохранителе — это потом полностью спутало нас все расследование, и мы чувствовали, как Андервуд затягивает проволоку на наших шеях, почувствовали, как она врезается в плоть, мы оттолкнулись правыми руками, а наши левые руки держали миссис Тай, и мы умерли, — Катин покачал головой. — А потом этот дурак-оператор (его звали Намбни) и благодаря его идиотизму ему вскоре вышибла мозги шайка психов, решивших, что он — участник заговора, перевел свой психомат на Циану — а мы могли бы узнать, кто он такой и куда намеревается бежать — и в течение последующих тридцати секунд мы были истеричкой, валяющейся на площади и хватающей еще не остывший труп своего мужа среди толчеи близких к истерике дипломатов, представителей и патрулей, смотрящих, как Андервуд продирается сквозь толпу и, в конце концов, исчезает.