— Ну нет. Ничего подобного! — вскричала Клайти. — Я просто...
— Что ж, другие уже пострадали. Я, как известно, повержен, а Уайленду несколько дней тому назад был нанесен удар, от которого он вряд ли оправится.
— Как! И он тоже? А вы видели бы, какой расстроенной была тетя Юдокси в тот вечер, когда познакомилась с Джойсом и он разнес в пух и прах ее план создать училище.
— Однако вас ему не удастся поколебать? Вы-то не пошатнетесь?
— Никаких колебаний! Никаких шатаний! Вот посмотрите...
— Может быть, вы просто стремитесь доказать, насколько вы сильнее меня?
Бушевавшая Клайти сразу притихла.
— Эдриен, — прошептала она едва слышно, словно раскаиваясь, — не надо так говорить, прошу вас даже не думать об этом...
И она доверчиво наклонилась к Бонду, — слабый, робкий, напуганный ребенок, который просит сильного мужчину защитить его от жестокостей жизни.
Когда они подъехали к дому, второй экипаж уже стоял во дворе. Медора, улыбаясь, выходила из экипажа, а Эбнер подал ей руку, тщетно стараясь не казаться чересчур внимательным.
— Посмотрим, как там наши пироги, — сказала Медора. — Корделия такая рассеянная...
Эбнер охотно последовал за ней.
Рождество пришло в сумятице метели. И в доме Джайлсов тоже царила сумятица: к обеду ждали Уайлендов.
За несколько дней до праздников Медора предложила своей матери пригласить их, а Клайти поддержала ее: «Чем больше гостей, тем веселее». Уайленд с радостью ухватился за приглашение, а жена, которая не раз встречала Медору в мастерской Стивена, а до того — в Париже и была расположена к ней, тоже в конце концов согласилась, хотя и поупрямилась для виду.
— Но как же дети?
— Ничего не случится, если они раз в жизни пообедают у Мердоков.
— Но я так редко бывала у миссис Джайлc...
— Ради рождества можно пренебречь условностями. Джайлсы такие простые люди...
Миссис Уайленд позволила уговорить себя, — так, впрочем, она решила с самого начала. Ее нисколько не привлекала перспектива остаться на праздник в одиночестве, как это обычно случалось из-за склонности мужа к загородной жизни, к тому же ей хотелось взглянуть на мисс Клайти Саммерс, о которой она много слышала.
Медора приняла Эдит Уайленд чрезвычайно радушно; эта гостья представлялась ей образцом молодой замужней женщины современного города. Миссис Уайленд оказалась весьма томной, весьма элегантной, весьма церемонной дамой и весьма усердной прихожанкой евангелической церкви; Эбнер и не заметил, как у него завязалась оживленная беседа с этой дамой, которая — как сообщила ему Клайти при первом удобном случае — была вхожа в лучшие дома.
— Вы хотите сказать, она — из богатого круга? — спросил Эбнер.
— Я вовсе не это хочу сказать, — возразила Клайти. — Одно дело — общество богатых людей, другое дело — хорошее общество. Тот, кому не удается проникнуть в хорошее общество, поневоле довольствуется богатым обществом. Сама я принадлежу к богатым, — скромно добавила она, — однако вскоре надеюсь подняться выше.
За обедом Эбнер беседовал с миссис Уайленд, нисколько не заботясь о тончайших нюансах, о соблюдении мельчайших условностей, принятых в обществе. Она показалась ему спокойной и несколько бесцветной, но он чувствовал, что она добра и заслуживает уважения. Миссис Уайленд поделилась своими впечатлениями о рождественской проповеди достопочтенного Макэлроя, и Эбнер понял, что она считала обязательным для себя посещение церкви, — будь то в городе или в провинции. Прежде, в силу каких-то одному ему понятных соображений, он относился настороженно к жене Леверетта Уайленда, а теперь он не мог не счесть клеветой все разговоры о ней, как об «аристократке». Он доверчиво, скорей даже доверительно, беседовал с миссис Уайленд; впечатление она производила внушительное, хотя внешне была далеко не столь внушительна, как Юдокси Пенс; и к концу обеда, когда к столу подали орехи гикори и изюм, у Эбнера сорвалось с губ обещание навестить ее в городе.
Все оборачивалось как нельзя лучше, именно так и хотелось Медоре. Город и провинция, вода и огонь соединялись, и она выступала в роли третьего элемента, благодаря которому это стало возможно. Со своего места в конце стола она наблюдала за всем происходящим и с радостью замечала, что Эбнер беседует почти непринужденно. Он, видимо, обошелся без запутанных рассуждений на отвлеченные темы, полностью забыв о нетрудовом доходе. И то, с чем он обращался к сдержанной и спокойной собеседнице, она, по своей тактичности и воспитанности, принимала за чистую «светскую болтовню». Эбнер будто разменял крупную ассигнацию и теперь безудержно тратил ее. Он осознавал это. Ему было стыдно. Но в то же время он застенчиво посматривал по сторонам — заметили ли присутствующие его успех.