Бедняжка замолчала — велика, как видно, была нанесенная ей обида, если она позволила себе так говорить о своих же гостях. Глаза Эбнера сверкнули. В нем все кипело. Такое поведение он воспринимал как надругательство над искусством, над литературой, над самим собой!
— Вчера мистер Джайлс рассказал мне о подобном случае, — вмешался он в разговор. — Жертвой оказалась одна молодая леди, — Эбнер произнес это слово мягко, как бы смакуя его, — молодая леди с Юга. И вот ее пригласили в один такой «дом», — Эбнер своим тоном дал понять, как неприятно ему даже упоминать о таких «домах», — почитать рассказы из провинциальной жизни и спеть несколько песенок. Толпу, — иначе не назовешь тех людей, — толпу невозможно было утихомирить. Они виделись вчера, они снова увидятся завтра, но они не могли оставить свою болтовню, им нужно было болтать, и они действительно болтали. Помолвки, браки, поздравления, предложение принятое, предложение отклоненное, слухи, насмешки, целое море сплетен и пересудов! Хозяйка дома, миссис Пенс, сама, видно, зная, чего стоят ее гости, держалась около самых приличных. Супруг ее время от времени делал безуспешную попытку утихомирить эту словесную бурю, а бедная женщина чуть не плакала от обиды и, боясь, что шум не даст ей закончить, продолжала читать, насколько ей это удавалось...
В голосе Эбнера звенело страстное негодование, — так близко к сердцу принял он оскорбление, нанесенное собрату-художнику. Для него литература была священнодействием, культом. Все обязаны были поклоняться алтарю, никто не имел права оскорблять самого скромного неофита. Снисходительная миссис Уайленд не рассердилась на него за бесцеремонное обращение с именами и не изменила о нем своего доброго мнения. А хрупкая женщина, настрадавшаяся в подобном же случае, хотя и в другой роли, подарила ему признательный взгляд.
— Мне знакомы эти выскочки, — заговорила миссис Уайленд, — к сожалению, они попадаются чаще, чем этого хотелось бы, хотя надо сказать, что мы сами поступаем иногда неосмотрительно. Ваша ошибка, дорогая моя, — мягко обратилась она к гостье, — состояла в том, что вы пригласили слишком много людей такого сорта. Возьмите порох, — несколько крупинок не причинят вреда, но соберите их в кучу, и они что угодно превратят в развалины. Нам следует избрать девизом: «Немного, но избранные», — не правда ли? Или, быть может, «немногие избранные»?
Эбнер медлил с уходом, и вот уже последняя дама поднялась и стала прощаться. Но только-только он собрался оседлать своего литературного конька, как в замочной скважине звякнул ключ, потом послышались мужские шаги, кто-то снял тяжелое зимнее пальто, и в дверях появился Уайленд.
Он вошел шумный, жизнерадостный, приветливый. Он был до того приветлив, что тут же предложил Эбнеру остаться обедать.
Этого Эбнер не ожидал; он предполагал ограничиться коротким официальным визитом. Он стал отговариваться, ссылаться на всевозможные дела и поднялся, чтобы проститься.
— А где же ваше пальто? — спросил Уайленд удивленно.
— Я обошелся без него!
— Но сегодня так холодно! — воскликнула Эдит.
— Ничего, у меня крепкий организм, — сказал Эбнер.
— Как бы здешняя зима не оказалась крепче! Ведь у нас тут открытое место, рядом озеро. Оставайтесь, — убеждал Уайленд.
Но Эбнер понемногу подвигался к дверям. «Может ли горожанин быть искренним в своих чувствах?» — подумал он.
— Вечером будет еще холоднее, — робко возразил он.
— Наше радушие согреет вас, — произнес Уайленд, бросив взгляд на жену: этот простак требовал, как видно, соблюдения всех формальностей.
— Ну разумеется, вам надо остаться, — сказала Эдит Уайленд, — мы с вами не успели и словом перекинуться. И отправитесь вы обязательно в экипаже.
Эбнер сдался. Он понял, что попал в западню. Двери других комнат, еще более изящно и богато обставленных, распахивались перед ним. А потом в столовой — хрусталь, серебро и фарфор, белоснежные салфетки, незнакомые редкостные яства — все, как есть, помогало связать его. Эбнер трепетал: то был его первый компромисс с Мамоной.
Понемногу Эбнер осваивался с обстановкой: во всяком случае, он может повести разговор так, чтобы не снизить его до обыденной болтовни. Он уже оседлал было своего конька, — тот приплясывал и нетерпеливо ржал. Но, казалось, чья-то более искусная и упрямая воля направляла беседу за столом, и среди стука ножей и звона посуды все чаще и чаще раздавалось имя Медоры.