— Мне кажется, я не набрался еще сил, — мрачно отвечал Эбнер.
— Да что вы! — возразил Уайленд. — Неделька-другая — и все будет в порядке.
— Я... я лучше воздержусь, — сдержанно ответил Эбнер, протягивая руку.
В письмах к Медоре он бесконечно сетовал на неудобства местных гостиниц, и Медора улыбалась, вспоминая, как совсем еще недавно он превосходно чувствовал себя в скромных, скудно обставленных комнатах, — Эбнер называл их «характерными», «типичными» и всякими другими замысловатыми словами. По-видимому, две недели в доме Уайлендов сделали свое дело, и Эбнер переродился.
«Он станет таким же, как и все остальные, — размышляла Медора, — и очень скоро».
В начале июня Эбнер предложил Медоре выйти за него замуж. Медора задумчиво выслушала его.
— Эбнер Джойс, ведь я такая же, как Клайти Саммерс, — медленно начала она.
— Вы ничуть не похожи на нее, — живо прервал ее Эбнер.
— В одном отношении — такая же, — продолжала Медора. — Уж если выходить замуж, то по-настоящему, на всю жизнь. Как выражается Клайти, «это самое правильное — выйти замуж окончательно», Так и я хочу — окончательно.
Эбнер вспыхнул.
— Я могу обещать вам...
— Вы должны.
— Я обещаю.
Так рухнула матримониальная идея «товарищества с ограниченной ответственностью». Вместо нее возник вопрос обручального кольца.
— Надеюсь, вы согласитесь со мной, что можно прекрасно обойтись без всякой символической чепухи?
— Нет, — твердо возразила Медора. — Пусть это чепуха — явная, бесспорная, но я настаиваю на ней, по крайней мере на месяц. Что касается символов, то они — насущный хлеб человечества, а я человек, как и всякая другая женщина.
Через несколько дней на пальце у Медоры красовалось кольцо.
После этой решительной уступки Эбнер попытался свести к минимуму прочие церемонии.
Но Медора и тут была тверда.
— Вы, как-никак, мужчина, и я все-таки — женщина. Сейчас вы должны подарить мне все, что дарит мужчина, а я получить все то хорошее, что женщина привыкла получать.
Они пробыли женихом и невестой все лето, а в октябре на ферме состоялась свадьба. На ней присутствовали и родители Эбнера, проделав путь в тридцать миль. Отец Эбнера оказался человеком на редкость открытым и добродушным, он жил радостями сегодняшнего дня и не особенно задумывался, следуя завету известного поэта, над вопросами бытия, из-за которых его сын горел в жарких нескончаемых спорах. Миссис Джойс была тихая, приятная и непоколебимая в своей степенности женщина. Она чуть не с порога окунулась в хлопоты по хозяйству, — видно было, что она не может сидеть без дела и гордится тем, что работа так и спорится в ее руках. Новые родственники заметили, что Эбнер в ней души не чаял.
— Такой сын обещает стать любящим мужем, — сказал старый Джайлс жене.
— Надеюсь, что так, — вставила Медора, услыхав их разговор. — А я уж сумею наложить последние мазки.
Один за другим останавливались экипажи, и стук захлопываемых дверец гулко разносился в морозном воздухе декабрьского вечера; закутанные фигуры одна за другой медленно поднимались по широким гранитным ступеням и скрывались в пасти сводчатого подъезда. Сквозь прозрачные занавеси освещенных окон по фасаду и с боковых сторон здания можно было разглядеть, что в доме ждут гостей. И в самом деле, мистер и миссис Палмер Пенс давали званый обед в честь мистера и миссис Бонд.
Молодожены только что вернулись из свадебного путешествия. После многих лет бесплодного сочинительства экзотических книжонок, Эдриен наконец добился успеха; он нетолько положил к ногам любимой выдающуюся книгу, но и устроил так, что в его кошельке оказалась кругленькая сумма, полученная в счет будущих изданий. Он нашел способ превратить «европейский дух» и «исторический фон» в статью дохода: писать то, что жаждали прочитать тысячи людей и за что они охотно платили. Пока он получил только тридцать тысяч, но предполагалось, что эта сумма по прошествии шести недель, когда будет распродан весь тираж, возрастет до ста тысяч. Метод Бонда был весьма прост: вольная обработка хроник королевских династий, украшенная несметным количеством красавцев и красавиц, доблестных подвигов и поединков, живописных костюмов и совершенно неправдоподобных происшествий.
— Непонятно, как мне до сих пор не приходило в голову взяться за эти вещи. Всякий может делать это; да и кто, собственно, не писал так? — рассуждал Бонд.
Клайти была в восторге от милостивой улыбки судьбы и с большой готовностью позволила своему поклоннику перейти от намеков и полупризнаний, которые во множестве сыпались на нее в течение всего лета, к ясному и конкретному предложению.